— Марин, давай посмотрим что-нибудь другое. — Вика поморщилась, недовольно отворачиваясь от экрана, вставая демонстративно, включая верхний свет, лишая обстановку тщательно созданной интимности. — Я уже это видела, давно — противный фильм, не люблю. С лесбиянками там сцена хорошая — а на мужиков смотреть не хочу. Они там такие — у них там… Ну выключи эту мерзость, прошу ведь!
— О, дорогая! — Она улыбалась ей таинственно, она вовсе не собиралась сдаваться. — Ты не права. Потому что после фильма… Ладно, раз ты такая нетерпеливая, сейчас я тебе все покажу — чтобы ты не спорила. Увидишь — тебе понравится…
— Что это?! Я спрашиваю — что это за гадость?!
Она протягивала Вике покупки — а та отступала назад, глядя с отвращением на костюмчик из винила и гигантский вздыбленный член с ремешками и застежками.
— Ну перестань, Вика! — Она еще не жалела, что купила такое. — Разве плохо, что мы сделаем это по-другому? Ты только представь, как ты берешь меня, а я…
— Я так и знала! — Викино лицо перекосилось, глаза залились водой. — Я так и знала! Тебе нужен мужчина, да?! Ты не можешь вот без этого… этой штуки?! Разве тебе мало меня?! Ведь я… Я тебя так люблю, я так стараюсь, чтобы тебе было хорошо! А ты…
— Ну что ты, милая. — Она все еще держала так испугавшие Вику предметы в вытянутых руках, словно намереваясь всучить их любой ценой. Не понимая, почему та себя так ведет. — Просто ты такая активная со мной, и почему бы тебе… Ну скажи, разве это не интересно — почувствовать себя мужчиной? Представить себе, что ты берешь меня по-мужски?
— Нет, спасибо! Но если тебе так хочется… — Викин голос, и так дрожащий, оборвался на мгновение. — Если тебе так хочется, можешь вызвать себе мужчину по телефону. Так можно, я слышала. Вызови, а я заплачу, если это так важно…
— Но разве я так плоха, чтобы платить мужчине? — Она предпочла не заметить сарказм в Викином голосе и не пустила его в свой. — Лет через тридцать — может быть… А пока — поверь мне, что если бы у меня было желание, я бы могла очень разбогатеть, если с каждого, кто меня хочет, брала хотя бы по двадцать долларов. Но они мне даже бесплатно не нужны — ты же знаешь…
Вика молчала. Стояла и молчала с мерзким выражением на лице — глядя обиженно, поджимая губы, уродуя и без того не слишком, мягко говоря, эффектную внешность.
— Милая, тебе это понравится, — повторила, подходя ближе, касаясь Викиной руки. — Хочешь, сначала я побуду мужчиной. Ты ведь такая приятная, они ведь наверняка к тебе пристают на работе — не ври мне, я знаю, но не ревную. Ну вот и представь, что делаешь это с тем, кто тебе больше нравится…
Это была лесть — Вика вряд ли могла вызвать желание к ней пристать. Разве что у слепого, или извращенца, или закомплексованного онаниста. И хотя та забывала об этом с Мариной, сейчас, кажется вспомнила. Снова скривившись и отчаянно замотав головой.
— Ну пожалуйста — разве ты мне не веришь? У тебя такое тело, ты такая приятная… Да любой мужчина был бы рад. И не смей мне говорить, что все от того, что у тебя давно не было обычного секса.
Вика все мотала головой — она уже потом поняла, что Вика переживала вовсе не из-за того, что не нравится мужчинам. А из-за того, что решила, что ей, Марине, жутко захотелось мужчину, потому как Вика ее не удовлетворяет. Но она все еще ничего не поняла. И потому произнесла заговорщически:
— Знаешь, у меня даже был такой план… Представь — мы с тобой одеваемся, идем в бар, к нам, естественно, пристают, а мы выбираем того, кто нам больше понравится, и берем его с собой, и делаем это втроем…
Викины глаза вдруг расширились, словно надумали вылезти из орбит, и она поняла, что сказала не то, судорожно пытаясь исправить сказанное.
— Ты же понимаешь — просто используем его, чтобы лучше почувствовать друг друга. Он лежит, а мы на нем, ты внизу, а я на лице. И смотрим друг на друга, и… и даже будет лучше, если я просто буду смотреть, как ты делаешь с ним это — мне будет приятно, если это будет приятно тебе, честно…
Потом была истерика. Долгая, шумная, слезливая. С обвинениями в неуважении и в, так сказать, неоценении, и в нелюбви, конечно, и в намерении изменить — и вообще во всем. С довольно неприятными упреками, которых она не заслуживала — потому что, несмотря на свои бездушность и бесчувственность, относилась к Вике так, как ни к кому другому. И к тому же не просила о себе заботиться и ничего для себя делать, и любить себя тоже не просила, равно как и многое другое. Но разумеется, не стала говорить об этом вслух, гладя по голове и успокаивая сотрясающееся в рыданиях худосочное тело.
С этого все и началось. И хватило еще дней пяти, чтобы она сказала себе, что с этим пора кончать — с жизнью у Вики в смысле. Потому что она не хочет быть ничьей собственностью. Потому что она все же предпочитает мужчин. Потому что в жизни есть более интересные занятия, чем сидение в чужой квартире. И она ушла — подгадав уход под символичную дату, под первое марта, и тихо удалившись в Викино отсутствие в первый день весны.
Естественно, потом было еще много всего — звонки с извинениями и обидами, и признаниями в любви, и мольбами вернуться, встречи и расставания, непродолжительные отрезки совместной жизни с неизменными разбеганиями. Последнее из которых имело место примерно три месяца назад — когда она окончательно поняла, что очередная попытка жить вместе, разумеется, предпринятая по инициативе Вики, и разумеется, Викой же испорченная, не удалась. И никогда уже не удастся.
Три года знакомства — столько всего было, что и не вспомнишь. Но одно оставалось неизменным — Викина любовь. Порой трогающая за живое, теплая и приятная — чаще навязчивая, утомительная, надоедливая. Настолько, что даже сейчас, после того, что произошло совсем недавно в тихой роще неподалеку от оживленного шоссе и центра города, она не могла четко ответить на пришедший ей в голову вопрос. Вопрос, было бы лучше, если бы она не ушла в тот первый раз от Вики, и они бы до сих пор были вместе, и с ней никогда не произошло бы того, что произошло какой-то час назад, — или все-таки лучше, что все сложилось так, как сложилось?..
— …А вот и я! — Вика, словно почувствовавшая, что о ней думают, заглянула в ванную, улыбаясь счастливо. — Все готово — сейчас вымою тебя и вытру, и за стол. А потом — спать…
Она изобразила на лице раздумья. Конечно, она собиралась у нее остаться, ведь не было даже сил вылезти самой из ванны, да и домой сейчас не хотелось, и еще надо было кое о чем спросить Вику — но свод правил общения с Викой требовал вести себя именно так.
— Никаких разговоров — разумеется, останешься. Лучше на все выходные. Сегодня пятница — вот хотя бы до вечера воскресенья тебе надо пожить у меня. — Викин голос звучал командно, но под повелительностью чувствовалась и неуверенность, и робкая надежда. — И пожалуйста, не бойся — я не буду тебе надоедать. Я все знаю, что происходит, я ведь газеты читаю и телевизор смотрю. Ты, наверное, не представляешь даже, сколько газет твою историю перепечатали, — а я со всех статей ксерокс сделала, все на работе у меня. Да не в этом дело — просто я знаю, что тебе плохо. Но приставать к тебе не буду. Будет желание — расскажешь сама. Не будет — значит, не будет. И все — не хочу об этом больше…
