Она не любила детективы. Ни в кино, ни по телевизору, ни в книгах. Но все же смотрела их и читала волей-неволей — ведь детективная линия могла оказаться в любом фильме и в любой книге. Даже в биографии столь любимой Монро. То ли умершей — то ли убитой.
То ли случайно выпившей слишком много снотворного — то ли отравленной кем-то. Мафией, людьми президента, помощниками его брата. Так что она представляла, что такое детективный жанр, — и потому понимала, что она для всех неудобна. И если и полезна кому-то, то до поры до времени.
Правда, в детективах добро, как правило, побеждало зло — а героине обязательно приходил на помощь положительный персонаж в лице полицейского, частного сыщика или просто хорошего человека, неизменно честного, отважного и сексуального красавца. Но рядом с ней никого такого не было. Мыльников на эту роль не тянул, Виктор предпочитал оставаться в тени, длинный ей явно помогать не собирался. А рассчитывать на то, что внезапно появится кто-то, кто спасет ее, было глупо. Она даже в детстве не была наивной — и не мечтала о прекрасном принце на белом коне, в смысле о красавце на белом «мерседесе», о котором мечтали большинство одноклассниц. Так что поздновато было начинать предаваться иллюзиям.
В общем, вывод напрашивался сам собой. И она почти приняла окончательное решение — но только почти, слишком серьезно все было. И ей нужно было еще время — хоть немного. И она посидела в Викиной гостиной, а потом собралась тихо и положила на туалетный столик короткую записку: «Уехала за вещами и паспортом, вернусь к девяти. Целую. Твоя М.». И так же неслышно вышла.
Это было не слишком умно — разбуди она Вику и скажи, что ей надо домой и лучше прямо сейчас, пока еще рано и все спят, та бы вскочила без вопросов. Да даже можно было просто растолкать и шепнуть, что она ненадолго отъедет, — Вика бы ее одну не отпустила. И уже через пять минут была бы готова выйти — вопросы макияжа Вику не беспокоили. Но она оставила записку и ушла — именно из-за желания обдумать все еще раз.
И вот теперь она шла по Садовому, чувствуя, как покрываются мурашками открытые платьем руки. Вспоминая, как вчера, воспользовавшись тем, что Вика ушла в ванную, позвонила Виктору, с пьяной категоричностью заявив ему, что с нее хватит. Он ошарашен был, кажется, и спрашивал, откуда она звонит, и предлагал встретиться прямо сейчас, приехать за ней куда угодно и поговорить, — но она наотрез отказалась. Бросив ему напоследок язвительно, что, бесспорно, ценит его советы и его помощь — потому что именно следуя его советам, она оказалась в полном дерьме. И ей не верят ни бандиты, ни милиция, которую даже не убедил визит незнакомца в ее квартиру, — и все желают ей зла. А успокаивать ее не надо — она сама себя уже успокоила тем, что решила, что с нее достаточно. И бросила трубку.
Точно, он был растерян — это она, как ни странно, запомнила. Она жутко опьянела от бутылки вина, нервы, видно, сказались, и только поэтому и позвонила — и он был сначала озлоблен и звонком, и темой разговора, а потом растерян. И все пытался ее расслабить и что-то такое говорил, что не осталось в памяти, — он же великий конспиратор, так что все было завуалировано донельзя, а ей в ее состоянии нужна была конкретика. И она не слушала его и перебивала, говоря свое, а потом отключилась.
Она усмехнулась, представив, как он дергался весь остаток вчерашнего вечера и полночи. И наверняка звонил ей без конца, а никто не подходил, и он, может, подъезжал даже, смотрел на черные окна — может, даже поднимался, плюнув на привычную осторожность. Может, даже ждал ее какое-то время. А потом, наверное, сказал себе, что она просто сорвалась, а утром протрезвеет и пожалеет о звонке. И поехал домой спать, ругая себя за то, что так среагировал на ее звонок, — внушая себе, что она не сможет так поступить. Потому что она всегда его слушала и ему верила — а значит, сделает все так, как он скажет, и в этот раз.
Вот именно так он и подумал. Он всегда был слишком уверен в себе и, кажется, не сомневался в своем влиянии на нее. И в том, что его так и не высказанные пока планы относительно их совместного будущего являются своего рода крючком, с которого она никогда не соскочит. Что ж, ему предстояло узнать, что он ошибается. И очень сильно.
Она даже не заметила, как свернула с Садового в переулок, — приобретенная недавно привычка предаваться серьезным размышлениям заставляла действовать автоматически. Отнимая у нее ощущения и пейзажи, краски и запахи, звуки и даже взгляды прохожих. Которых, впрочем — звуков и взглядов, — в такой ранний час не было совсем. Только тишина и пустота вокруг.
Может быть, именно из-за того, что задумалась, она и не остановилась, когда показался наконец знакомый дворик и ее дом в глубине. Из-за этого — и еще потому, что было слишком рано. И она не ждала ничего такого и спокойно обогнула небольшой, огороженный невысоким забором квадратик с лавочками, песочницей и скрипучими качелями, проходя мимо спящих машин.
Мерзко скрипнувшая дверь подъезда распахнулась навстречу, обдавая пыльной затхлостью подземелья, негостеприимно приглашая войти. И именно в этот момент мир проснулся внезапно. И что-то оглушительно свистнуло рядом, с чмоканьем впиваясь в стену, вырывая из нее куски штукатурки. А потом еще и еще. А потом взвизгнула покрышками машина. И снова стало тихо.
Она не понимала, что это, — такого с ней раньше не случалось. И огляделась недоуменно, не видя никого и ничего, кроме странных дырок в стене слева от себя. Которых, кажется, там только что не было.
Когда через полчаса раздался звонок в дверь, она уже стояла в коридоре, готовая уходить. Она ждала этого звонка и потому распахнула дверь, не спрашивая, кто там. Немного удивившись, когда вместо ожидавшейся Вики увидела двоих в милицейской форме. И продолжая удивляться и сейчас, четыре часа спустя. Только уже не виду милиционеров — а своей собственной глупости…
— Да хватит, Марина Евгеньевна! — Хамелеон был раздражен и не считал нужным это скрывать. — Да вы мне хоть два дня еще рассказывайте всю свою историю от начала до конца — не поверю я вам. И что вас убить хотели — тоже не поверю! Хотели бы убить — убили бы! Не издалека стреляли бы, а в упор, когда вы к дому шли. Или в машину посадили и вывезли бы куда-нибудь. Или в подъезде подождали бы. А это — детский сад это, понятно вам?! Вон заступник ваш на место выезжал — со скольких метров стреляли, а, Мыльников? С пятнадцати примерно — ну хорошо, с семнадцати, с двадцати даже. Да чтоб с такого расстояния и не попасть — это кем быть надо, а?!
Она промолчала. Она столько уже всего сказала за последние четыре часа, что у нее просто не было сил. Даже играть не было сил — да вообще ни на что не было.
