Ну вот, ушел учитель, наставник, на всей земле единственный, кроме матери, родной человек — и Андрий неожиданно для себя признал, что дышать стало свободней, но вместе с тем будто повесили на спину тяжеленный груз. Он там и раньше висел, груз-то, но вроде как кто помогал нести его, а теперь — сам справляйся, не маленький уже — говорил, что не маленький? — вот, изволь.
Нет, головы рубил по-прежнему всякой погани, что на край налетала, коньми детей топтала да матерей в ясыр уводила. Но как-то чаще стал именно целительствовать. Не различал и не взвешивал: зуб ли у кого ноет или брюхо распанахано сверху донизу; лечил с одинаковым усердием. Даже если видел, что человечишко пришел мелкий, подлый, что жить, может быть, такой и не достоин, — лечил!
Кто я таков, Господи, чтобы решать, достоин или нет?!
В Навь чаще стал наведываться, души провожать, чтоб дошли без приключений. В Вырие тоже частенько бывал, но не ради забав (какие уж тут, в самом деле, забавы!), а по необходимости. И вот, бываючи в Вырие, слышал-узнавал — и про строгости, которые узаконил новый градоправитель, и про то, что с некоторых пор двоедушцев из поляков да литовцев гнали из Волкограда в три шеи…
И про Мясницу.
Гнилые вести, тухлые, как падаль, неделю пролежавшая под майским солнцем. С поляками да литвой Андрию в Яви тоже приходилось иметь дело — но то в Яви, а Вырий — совсем другая песня. Ну, да то заботы двоедушцев-волкоградцев, ладно.
«Мясница»… И слово ведь кто-то придумал подходящее, и праздник под него устроил такой, что нашел бы Андрий разумника этого — ни рук бы, ни ног, ни головы его бесовской… и имени б не осталось!
«Пуще всего досада у человека возникает на того, кто не таков, как он сам, — а лучше его самого, — говорил Свитайло. — Потому, когда будешь входить в Волкоград, непременно перекинься в зверя, чтобы не дразнить их. Понять двоедушцев можно, ведь обладали двумя ликами, двумя свободами, а теперь вынуждены жить в стенах города, среди зверья (человек ведь верит в то, что видит, а не в то, что сердце подсказывает). Из зависти всякое может случиться; так лучше уберечься, не вводить их во искушение».
Про эти свойства души человеческой знал и Прохорук. И еще знал (кому ж, как не ему знать!), что порой тянет людей на звериные поступки, да чтоб погаже, поотвратительней. Потом стыдятся, но если гуртом что-нибудь такое вытворяли, то как бы получаются меж собой повязаны, тогда их легче подчинить своей воле. Вот и затеял ясновельможный пан Иван Мясницу, а если по-простому — человечье жертвоприношение. На то и купцов приспособил — раньше они привозили товары из Яви да Вырия, а теперь рыскали шляхами в поисках живых людей, связывали их или каким иным способом заманивали в Волкоград, а потом — костры на площади, толпа, на куски рвущая мясо подсмаженное…
Андрий долго не хотел верить этим слухам. Про Ивана вообще ничего не знал с той поры, как завез его к двоедушцам.
Теперь вот враз все раскрылось. А потом, когда они в кабинете Прохорука вдвоем остались, и остальное прояснилось.
— А что Мясница? — сыто улыбнулся ясновельможный на Андриев вопрос. — Очень даже удачно с нею получилось. Знаешь, когда в зверином теле из года в год сидишь… незабвенные, признаюсь тебе, ощущения. Друг на друга рычать начинаем. Я их едва удерживаю, заставляю вот на задних лапах ходить, чтоб совсем не обопсели.
— Из одного, значит, человеколюбия?
— Этого, Андрию, не надо — что не мое, то не мое. Какое ж тут, скажи на милость, человеко-любие? Нет, я только одного хочу — жить! По-настоящему, Андрию, жить хочу! Я ж был лучшим Свитайловым учеником, он сам это признавал! А потом из-за дурацкой нелепицы — на всю жизнь зверем оставаться?!
— Нелепица твоя как-то не лепится к тому, что случилось. Я позже узнавал — ты ведь мертвяков поднимать из могил намерился, за что тебя добрые люди к ним, мертвякам, и отправили.
— А что же! Плохо тебя, видать, Свитайло учил, раз так говоришь. Ведь если ты избран Господом, если дано тебе знание великое, тайное — значит, и законы обыкновенных людей не для тебя писаны.
Черный волкодав по-человечьи покачал головой, глядя на седого волка.
— Дурень ты все же, Иванэ, ой и дурень!.. Жаль мне тебя. Знаешь, что Свитайло говорил? Ты был его лучшим учеником. Но потом перестал им быть, вообще перестал быть его учеником. Ученик — не тот, кто получает знания, а тот, кто постигает мудрость учителя и следует его путем.
— Что-то ты сам с собою не в ладах, Андрию. Говоришь одно, а поступаешь по-другому. Да ты ведь сам, шановный, привез мне хлопчика для Мясницы — сказал еще стражникам на входе, что купец. А наши да-авно вас заприметили, все решали, кто такие да для чего явились. Правда, не знал я, что ты двоедушец.
— А я и не двоедушец, — тихо проронил Андрий.
Услышав это, Прохорук, видимо, догадался о намерениях гостя — а может, к тому времени они уже легко читались в пылающем взоре черного волкодава. Волк прыгнул на Андрия, пытаясь добраться до горла, — но тот одним мощным движением ухватил его за загривок и отшвырнул через всю комнату в дальний угол. Потом, не медля ни мгновенья, перекинулся через голову и оборотился в человека. Завидев это, седой волк только обрадовался — он решил, что так ему будет легче совладать с противником.
Но выстрел из рушницы, снятой со стены, доказал обратное.
— Все-таки плохим ты был учеником. Свитайло всегда говорил: «Не вешай на стену заряженную зброю — выстрелит». — Андрий отшвырнул рушницу и, снова перекинувшись в волкодава, помчался в коридор, кинув только возникшему за дверьми Степану: «За мной!»
И — началось!..
* * *
…две стрелы, которые никто не в состоянии остановить — ибо кто даже в помыслах своих способен встать на пути у молний?
Они неслись как бешеные, будто все черти из пекла вознамерились догнать их и утопить в кипящей смоле.
Стражники-медведи на входе, конечно, услышали выстрел — но откуда им было знать, что он означал.
— Тревога! — рявкнул им Андрий, выскакивая из дверей на площадь. — Здание охранять, никого не впускать, никого не выпускать — приказ ясновельможного.
— Слушаюсь! — делово ответствовал медведь, который помнил Андрия с прошлого посещения Волкограда.
Впрочем, Ярчук не сомневался, что очень скоро сурок Матвей пересилит страх, поднимется в кабинет управителя, а потом поспешит с «ужасной вестью» к стражникам. Так что времени было очень и очень мало.
И вообще, не те мгновения нужно считать, которые остались до сурковой смелости, а те, за которые им со Степаном следует до Мыколки добежать. Потому что — «привез хлопчика для Мясницы — сказал еще стражникам на входе, что купец», — а купцами здесь нынче людоловов называют.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
