И вообще, не те мгновения нужно считать, которые остались до сурковой смелости, а те, за которые им со Степаном следует до Мыколки добежать. Потому что — «привез хлопчика для Мясницы — сказал еще стражникам на входе, что купец», — а купцами здесь нынче людоловов называют.
Только б успеть! Только б, Господи, успеть!..
Они выскочили за ворота, и — шляхом, прямо к той рощице, где оставил Орлика с Мыколкой. А там уже вскипало, щетинилось, слюну роняло, кровянилось — звериные хребты гнулись коромыслами, рык стоял до небес, земля вытоптана, вся покрыта пеплом сбитых с ветвей золоченых яблок. И — ржание, и крик хлопчачий: «Держись, Орлику! А ну, чоботы, наподдай им, иродам!»
Бредит хлопец, не иначе. Ну, ладно, с этим потом разберемся.
Они вонзились двумя лезвиями в это вздыбленное варево чужих жизней — и пошли кромсать, да так, что в какой-то момент Андрию показалось: никогда уже не станет он снова человеком, просто не сможет перекинуться обратно, а даже если и станет, прежним — никогда.
— Остановись, Андрию! Все уже, все, закончилось… — Это Степан.
Огляделся — действительно, закончилось. Два или три пса, прихрамывая, удирают в сторону города, остальные лежат вповалку, кое-кто достанывает, но жизнь уже ни в одном долго не удержится.
Погуляли, значит. Привез купец товар.
Глечики побитые вспомнились.
«Потанцевал, конопатый дидько меня забери!»
— Спасибо, дядьку, что вовремя поспели, — вздохнул, спускаясь с дерева, Мыколка. — Если б не вы, то и Орлик с чоботами б не справился.
Андрий удивленно поглядел на хлопца: с каких это пор Орлик в чоботах ходит?!
Кто-то ткнулся в его ногу мягким кожаным носом… да нет, носком! И это был, разумеется, один из двух самоходных чоботов, которые повстречались им полдня назад на шляху в Волкоград.
— Вот только вас мне и не хватало! — в сердцах выругался Андрий.
Чоботы обиженно отпрыгнули — и только сейчас он заметил, что оба порядком истрепаны и по самые голенища вымазаны в крови.
— За что ж вы их так, дядьку? Они хорошие. Они и про опасность предупредили, и Орлику помогали от этих собак отбиваться.
— Ну… скажи им, что я прошу прощения, — смущенно пробормотал Андрий. — А как, кстати, ты с ними познакомился?
— Сами подошли, — объяснил Мыколка. — Попросились, чтоб мы их с собой взяли. Я обещал.
Степан хрипло засмеялся:
— Вот так, братец! Стало нас больше ровно на два чобота.
— Почему это «нас»? Тебе ж уезжать отсюда нельзя, иначе…
— А мехи на что? Наберем туда водички этой из озера да и поедем. Сам ведь говорил мне, пить ее нужно раз в неделю. Надолго хватит — успею и тебе помочь, и обратно вернуться. Это если вообще надумаю возвращаться.
И он рассказал, что видел в окне-бойнице.
— Опять же, — добавил, — ты меня из беды выручил, а долг, как водится, отплатою красен. Не переживай, обузой для тебя не стану… И вот что. Убраться б нам отсюда поскорей, пока здешние медведи с сурками в себя не пришли да что к чему не смекнули. Согласен?
Куда ж было Андрию деваться?
* * *
…А перекинуться обратно в человека, вопреки всем опасениям, удалось легко, Ярчук даже немного растерялся.
Перехватил завистливо-тоскливый взгляд Степана, развел руками да пошел к бережку, набрать проклят-озерской воды в пустой мех.
Взгляд назад
…И уж когда открылось, что управитель, ясновельможный Иван Богданыч, мертв, застрелен из рушницы в собственном кабинете, началась паника.
Потому что полвека — это, пановэ, полвека, привыкли, понимаешь, к твердой руке. Оно ведь и уютней, когда за тебя решения принимают. А тут — такое…
Да еще та резня у восточных ворот, которую учинила диковинная компания.
— Это ж он, наверняка! — разорялся один из стражников-медведей. — Тот, черный!
Его никто не слушал.
Всех занимало другое: кто будет следующим управителем. Несколько помощников ясновельможного (а тот нарочно подбирал таких, чтоб испытывали друг к другу неприязнь и не могли сговориться промеж себя) спешно собирали приверженцев. Псы-батраки бросали работу, срывали намордники, объединялись с псами-охранниками и спешили напасть на панов. Здесь, в Волкограде, положение, которым двоедушец обладал в Яви, не сохранялось — и требовалось получить новое. Но и здесь все равно существовали паны, мещане и селюки — и паны, как водится, вовсю пользовались привилегиями, а селюки порой едва зарабатывали на пропитание.
Несколько деревень, лежавших в пределах Кольца, но за стенами Волкограда, так-сяк снабжали горожан съестным, которого те не могли достать иным путем (в основном — странствуя в Явь и обратно). Сейчас, заслышав, что прежнего управителя, славившегося крутым норовом, подстрелили, селюки решились восстать. Многие из них в прошлой, проявленной жизни, были шляхетными панами, которых, равно как и жидов, мстительный Прохорук без разбору, добрые ли, злые, — отправлял исключительно в селюки. Или вообще гнал за пределы Кольца, что было равносильно смертной казни.
Но и многие из горожан жили отнюдь не так, как им бы хотелось, даже не так, как жили в Яви. Поэтому смута, накрывшая город нитями липкой серой паутины, безраздельно воцарилась в умах ущербных двоедушцев.
И никто не заметил, как через городские ворота, уже не охраняемые, проскользнула четвероногая тень. Многие видели ее потом в разных местах, и в Волкограде, и за его пределами. Одни говорили, что была она похожа на лисицу, другие — что на мышь, размером, впрочем, с упитанного теленка; что видели третьи, так никому и не дано было узнать.
Неожиданно небеса разразились целыми полчищами червей-летавиц, жабы на курганах едва успевали уничтожать их.
Момента, когда упала первая, опять же не заметили. Просто вдруг кто-то обнаружил, что черви уже оказались над городом, что Кольца, собственно, не существует, а со всех сторон собираются грозовые тучи.
Как раз тогда-то запылала купеческая слобода — во-первых, потому что к купцам и ростовщикам никогда особой симпатии не питали, во-вторых, далеко не всем была по душе введенная ясновельможным Мясница. Тем более что пару раз купцы по случайности приводили на заклание чьих-то родственников или просто хороших знакомых.
Словом, запылала купеческая слобода — а там перекинулось и на остальной город. К тому же из туч, сгустившихся над Волкоградом, начали неустанно бить молнии (кое-кто поговаривал, что заметил и странную квадратную тень в небесах). А вот дождя все не было.
Возможно, если б горожане, объединившись, попытались погасить пожар, им бы это удалось. Но их сейчас волновало другое — спасение того, что осталось от их двойных душ. Ибо небесные черви-летавицы прорвали Жабье Кольцо и вовсю охотились на волкоградцев. Поймав и окончательно умертвив двоедушца, черви подхватывали его душу и заглатывали, но не для того, чтобы пожрать, а с тем, чтобы перенести по воздуху и затем отрыгнуть в нужном месте, передавая оную душу во власть своей хозяйки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
