– Филип, Филип… – повторяла Мариса. Он выволок ее из кареты. От ее редингота и платья остались одни лоскуты, совершенно не прикрывавшие наготу, наоборот, подчеркивавшие ее.
С приближением зари туман начинал рассеиваться. Она цеплялась за его плечи, и он не мог не видеть ее тело, оголенную грудь с набрякшими сосками. Невольно ему припомнилось ее ласковое и одновременно бесстыдное прикосновение к его телу…
Кони брыкались от нетерпения, храпели и мотали головами. Филип положил Марису на остатки ее облачения и навис над ней. Она дрожала и не отпускала его, твердя его имя и надрывно всхлипывая. Ему казалось, что весь свет зарождающейся зари сосредоточился на треугольнике золотистых волос внизу ее живота, где уже побывал тот негодяй и где до него шарили грубые пальцы его сообщников. Самому Филипу ее лоно по-прежнему оставалось незнакомо.
Чужие безжалостные руки оставили у нее на груди кровоподтеки, которые выглядели сейчас как тени; то были руки простолюдинов, привыкших не щадить шлюх, слоняющихся по зловонным улицам. Они и ее называли шлюхой; прочие их речи он понял не до конца.
Не вынеся терзаний Марисы, страдающей от боли и от утреннего сырого холода и тихонько стонущей, Филип навалился на нее всем телом. Он уже ничего не мог с собой поделать, даже потерял способность связно мыслить. Он лишь ощущал нахлынувшее вожделение и видел ее распростертое, привыкшее к повиновению тело, только что вызывавшее похоть у грязных простолюдинов. Он был бессилен обуздать себя. Случилось неизбежное: он впился губами в ее приоткрытый рот, упиваясь соленым привкусом слез, провел руками по груди, потом с силой развел в сторону ее трясущиеся от бессилия ноги. Она вскрикнула, едва не укусив его за губу, когда он ненароком дотронулся до места ожога; вот его рука оказалась там, где было еще влажно и липко после грязного животного. Ему не пришлось возиться со своей одеждой: эту задачу предусмотрительно облегчил насильник. Со стонами, перемежаемыми ее и его мольбами о снисхождении, он проник в нее и овладел полуголым извивающимся телом.
Глава 26
Много позже, открыв глаза, Мариса увидела незнакомые шелковые занавески. Она не сразу поняла, что лежит на кровати под балдахином и что кровать застелена нежнейшими простынями, оказывающими целебное действие на ее горящее в лихорадке тело. Ей было очень удобно, но стоило хотя бы чуть шевельнуться – и бедро стягивала повязка, под которой начинала пульсировать боль. Вместе с болью к ней возвращались страшные воспоминания…
– Тебя привез сюда Филип. Он гнал, останавливаясь только для смены лошадей, и задернул шторки на окнах кареты, чтобы никто не мог заглянуть внутрь… Уверена, что бедняга не смыкал глаз. Сейчас он ждет за дверью. Тебя долго не удавалось привести в чувство. Ты бормотала в бреду ужасные слова! Я не знала, что делать. Не могла же я позвать врача после рассказа Филипа!.. Мариса! Ты уверена, что тебе легче?
Озабоченное лицо графини де Ландри сменила физиономия Филипа. Мариса отвернулась, но он упал перед ней на колени и прижал ее холодную руку к своим губам.
– Сумеешь ли ты когда-нибудь меня простить? Пойми, я не владел собой! Я чувствовал необходимость истребить то, что сделали с тобой они, поставить собственную печать… Конечно же, мне нет прощения! Но как бы плохо ни думала обо мне ты, сам я казню себя еще безжалостнее. Все это кажется мне теперь кошмаром…
– Мне тоже, – с трудом проговорила она, недоумевая, почему ей так больно шевелиться. Вспомнив, она в ужасе зажмурилась. Она не находила сил ненавидеть Филипа, воля которого была сломлена точно так же, как ее. Ему по крайней мере хватило верности и прямодушия, чтобы не отвернуться от нее. Постепенно приходя в себя, Мариса во все больших подробностях вспоминала то, что слышала вперемежку с грубыми оскорблениями и еще более грубым надругательством над ее телом. Видимо, то был бесчеловечный способ предостеречь ее. Она с содроганием задавалась вопросом, не принадлежало ли поставленное на ее бедро клеймо тому самому Убийце, обычно оставлявшему свою метку только на умерщвленных жертвах…
Она постепенно выздоравливала. Одновременно рана на бедре превращалась в миниатюрную лилию. Ее можно было увидеть только в том случае, если она широко раздвигала ноги, но и тогда она выглядела всего лишь как багровый шрам не больше родинки. Только возлюбленный, если таковому было суждено у нее появиться, мог бы обнаружить клеймо и задуматься над его происхождением. От этой мысли Мариса зарыдала, полная стыда и ярости. Кто-то натравил на нее этих озверевших негодяев; теперь она знала, что слежка за ней не плод ее распаленного воображения. О ней либо знают все, либо всерьез подозревают – но кто эти люди? Она припомнила надутого красавчика шевалье с его предостережениями, а также остальных знакомых. Возможно, виновник ее страданий – граф ди Чиаро, разгневанный тем, что она отказалась ему повиноваться? Или противная сторона, всерьез ее заподозрившая? Попытки разобраться во всем этом сводили ее с ума; тетушка умоляла ее попытаться обо всем забыть и уверяла, что отныне ее страдания закончились навсегда. Однако Мариса не могла сладить с приступами рыданий, во время которых она корчилась, как от физической боли; отрыдав положенное, она ощутила у себя внутри ледяную пустоту, которую уже не могли пронять никакие чувства, даже страх.
Посторонним было сказано, что по дороге в Бат она простудилась. Когда ожог на бедре затянулся, она поднялась с постели и проявила интерес к нарядам, которые заранее отправила в Бат, уделила внимание прическе и драгоценностям, которые станет надевать по разным случаям.
То, что с ней в действительности стряслось, оставалось тайной, в которую был полностью посвящен только Филип и отчасти тетка. По здравом размышлении она решила, что несправедливо обвинять его за содеянное. Ведь он проявил честность, сознавшись в своей слабости и вине, и не пытался ее избегать – напротив, усердно играл роль влюбленного ухажера.
Он клялся в серьезности своих чувств, однако это более не имело значения. Он стал третьим мужчиной в ее жизни, после мужа и негодяя-ирландца со сладким голосом, однако она была вынуждена признать, что он всего лишь взял то, что она и так решила ему предложить. Герцог останется доволен. Филипу не придется объяснять, что за уродливый шрам нарушает пленительные смугло-золотистые бедра.
Пребывание в Бате было отмечено только приемами и раутами, которые она посещала в сопровождении Филипа, а также одним-единственным выходом, когда она явилась вместе с теткой вкушать целебную воду.
Одновременно с ними в Бате находился принц Уэльский, однако он был занят миссис Фитцгерберт; ходили упорные слухи, будто он тайно обвенчался с ней по католическому обряду. Все присутствовали на устроенном им званом ужине, после которого Мариса позволила Филипу проводить ее домой, так как тетушка задержалась, повстречав старого обожателя. По пути они заехали к Синклеру. Заставив себя ни о чем не думать, она разделась перед ярко полыхающим камином и отдалась ему на пушистом ярком ковре. На сей раз Филип не столкнулся с былыми трудностями.
