Несмотря на всю свою недавнюю холодную решимость, теперь она чувствовала страх. Приближался решающий момент: этой ночью их с Филипом соединит постель… Боже, она ведь не знает, как себя вести! Понимает ли он, что она впервые в жизни пускается в подобное приключение? И главное, что он подумает о ней потом? Лучше бы все произошло само собой, а не так, по плану…
Однако назад дороги не было. Мариса испытала облегчение, когда их встретил в коттедже всего один полуоглохший старик, глуповатый с виду. Когда он увел лошадей, Филип зашел вместе с ней в небольшой коттедж, оказавшийся уютным и хорошо натопленным. Во всех комнатах горели камины, на столе стоял холодный ужин.
Мариса больше пила, чем ела, впрочем, как и Филип; еще не привыкнув находиться вдвоем, они, сидя за столом друг против друга, не находили слов для беседы. Мариса облегченно вздохнула, когда Филип резко отодвинул свой стул, протянул ей руку и грубовато предложил:
– Идемте наверх. Наверное, вы устали.
Наверху оказалась всего одна спальня. Она была очень просторной, так как занимала почти весь этаж; рядом находились гардеробная и ванная. Сэр Энтони построил этот домик как убежище для своей любовницы. Здесь было тепло и уютно, кровать под балдахином на четырех опорах выглядела роскошной; одеяла были красноречиво откинуты. Здесь тоже горел камин. Филип отлучился, прошептав что-то в свое оправдание, и Марису посетила ребяческая мысль: вот и настала брачная ночь! Они отчаянно стеснялись друг друга, как юные молодожены. Зато с Филипом она могла быть совершенно спокойна: уж он-то не оскорбит и не изнасилует ее.
Она поспешно приказала себе отбросить старые воспоминания и принялась раздеваться перед огнем, стуча зубами отнюдь не от холода. Она отложила длинную ночную рубашку, решив, что будет выглядеть в ней скромницей-недотрогой, и осталась в шелковой дневной сорочке. Наскоро причесав каскад непослушных волос, она, опасливо глядя на дверь, нырнула в постель. Прежде чем натянуть до подбородка одеяло, она задула свечку.
Все кончено! Она решилась на отважный шаг и не собиралась отступать. Теперь дело было за Филипом: ему предстояло положить конец ее страхам и сомнениям. «Я люблю его», – мысленно произнесла она для пробы. Ее внутреннее «я» встретило это признание смехом: сжигавшая ее ненависть не оставляла в душе места для любви. От выпитого вина у нее пылало лицо, однако руки и ноги оставались ледяными; она жалела, что не выпила больше. Она уповала на то, что Филип как мужчина избавит ее от страхов, что он проявит себя нежным и осмотрительным – свойства, которых был лишен тот, другой… В любом случае она не собиралась отступать.
Минула целая вечность, прежде чем до Марисы донесся скрип отворяемой двери. Она увидела Филипа, бесшумно и как будто неуверенно появившегося в спальне. В отблеске камина она заметила, что он облачен в халат.
– Мариса! Ты не спишь? – ласково позвал он, и она почувствовала запах вина. Его голос дрожал, и она, к своему удивлению, поняла, что он взволнован не меньше ее; это открытие придало ей отваги, и она ответила ему неразборчивым бормотанием, которое он был волен толковать по собственному усмотрению. Она видела его нерешительность. Сделав над собой усилие, он быстро подошел к кровати и в самый последний момент сбросил халат.
Она едва успела подметить, какое у него белокожее тело и какие светлые волосы растут на груди; в следующее мгновение он натянул простыню на нее и на себя и обнял ее, прижавшись к ней всем телом. Она почувствовала, как сильно он дрожит. Он уткнулся лицом в ее плечо и замер, ничего не говоря и ничего не предпринимая.
В спальне не было часов, однако дуэт двух ускоренно бьющихся сердец отмерял секунды лучше всяких ходиков. Он продолжал крепко ее обнимать, но этим и ограничивался. Зная, что он не испытывает требуемого возбуждения, она боязливо провела пальчиками по его гладкой спине и пробормотала:
– Филип? Филип, дорогой, все хорошо…
– Разве? – выдохнул он и стал в отчаянии целовать ее, гладя по плечам и по спине. Его пальцы то и дело соскальзывали с обтягивающего ее шелка. Мариса ответила на его поцелуй, но его ласки и после этого остались слишком нерешительными, почти машинальными; их животы и ноги соприкасались, но она не чувствовала, что он был готов овладеть ею.
В конце концов он вскинул голову и вымолвил:
– Боже, я не могу!.. Я погиб, Мариса! Я желаю тебя, желаю давно, я мечтал об этом мгновении – и вот теперь, когда ты лежишь в моих объятиях, я оказываюсь бессильным!
Она попыталась остановить его речь, не совсем для нее понятную, но он отодвинулся и, держа ее за плечи, заглянул в лицо.
– Ты не понимаешь, о чем я? Конечно, иначе не может и быть! Но мне придется пойти на откровенность, ибо ты так и останешься в недоумении. Я не привык к близости с благородными дамами. Со шлюхами у меня не возникает трудностей… Теперь ты будешь меня ненавидеть, но что поделать, если такова правда! Мне было всего шестнадцать лет, когда отец привел меня к своей тогдашней любовнице, чтобы, как он выразился, «устроить мне посвящение». С тех пор мне нередко приходилось якшаться с «райскими птичками» – ты наверняка знаешь, кого так именуют. Они отлично знают, как себя вести, и мне оставалось играть роль самца… Но ты совсем другая: я жажду тебя так, как никогда не жаждал их, но все равно бессилен. Как ты должна меня презирать!
– Нет, Филип, нет! – Невольно растрогавшись от его признания, Мариса обняла его, стараясь притянуть к себе. – Пойми, Филип, мне тоже недостает опыта, мне тоже боязно, но разве мы не можем учиться вместе? – Осмелев, она добавила, чуть не поперхнувшись от собственной смелости: – Хочешь, я поведу себя как шлюха? Только тебе придется меня научить: ведь я не знаю, как они себя ведут…
Она уже сожалела, что не избавилась от шелковой сорочки. Сделав над собой усилие, она провела рукой по его напряженному телу и впервые в жизни дотронулась до самого сокровенного мужского места. Там ее встретила безнадежная дряблость.
– Филип…
Он вздрогнул, поймал ее руку, поднес ее к губам.
– Я еще не готов. Но мне хочется обнимать тебя, прижимать к себе… Ты меня понимаешь? Позволь мне тебя обнимать, моя любовь…
Они уснули обнявшись. Мариса не знала, радоваться ей или огорчаться, что все сложилось именно так. Ей хотя бы было удобно и покойно. Когда в дверь осторожно постучались (ей показалось, что истекло не больше часа), она зажала ладонью рот, чтобы унять истерическое хихиканье, – так стремительно Филип соскочил с постели и завернулся в свой халат.
– Вы просили запрячь лошадей к четырем утра, милорд.
Означенный час еще не наступил, однако она понимала, что оставаться здесь нет необходимости: выехав на заре, они уже к вечеру доберутся до Бата.
