Мы встретились только один раз, днем, в присутствии Вронской, когда подавали документы на бракоразводный процесс. При адвокате Сергей оставался молчаливым и послушным, он уехал сразу, как все закончилось, не попрощавшись со мной. Вронская посмотрела вслед моему бывшему мужу долгим холодным взглядом и заметила вполголоса:
– Надеюсь, вы ни о чем не жалеете, Анита.
Я так и не поняла, считать ли это вопросом или утверждением, потому что старуха сразу сделала вид, что мой ответ ее не интересует. Возможно, показалось, но с момента, как наши с Максом отношения стали более очевидными для внимательного взгляда, Вронская как-то потеплела в мою сторону. Была рада сближению с ее хозяином? А может, так проявлялось ее сочувствие? Как обычно, мне оставалось лишь теряться в догадках.
Вдалеке от Макса наша последняя размолвка стала казаться глупой. Множество раз я уже прокрутила в голове его воспоминания и потихоньку начала убеждать себя, что зря вспылила. Тогда, в далеком прошлом, он мог постесняться подойти, хоть у меня и не получалось представить его в сомнениях или стеснениях.
Сколько лет ему тогда было? Наверняка, его отца уже убили или вскоре бы сделали это. Значит, по хронологии где-то неподалеку располагалась та страшная ночь, когда Макс уничтожил посланников Татарина. Разве такой человек может стесняться подойти к девушке? Каждый раз что-то настораживало меня, стоило об этом подумать. Нет, Макс из тех людей, кто приходит и берет, не ожидая у судьбы милостивых подачек. Не смог в двадцать лет, тогда почему все-таки не сделал позже?
Ведь его не остановил мой брак теперь. Он смел Сергея с пути, как поток воды смывает с тротуара щепку. Верить в привязанность к бывшей жене тоже не очень получалось. Если Макс в то время имел в любовницах Оксану, значит, такая мелочь, как собственный брак, и вовсе не напрягала его. Отношения с женой трещали по швам. Так почему же он делал все, что угодно – спал с другими, планировал убийство профессора, делил с конкурентами бизнес, но никогда не пытался выйти на контакт со мной?
После всех раздумий мое глупое сердце находило лишь одно оправдание. Он все-таки боялся отказа. Да, Макс, опасающийся, что ему откажет женщина, – уже анекдот. Но я упорно спорила с собой в том, что это возможно. Разве мужчины не странные существа? Они смело атакуют любую красотку, но краснеют и теряют дар речи в присутствии той, кто по-настоящему цепляет. Макс ведь и сам упомянул, что я могла сбежать. Видимо, мне стоило отпустить ситуацию и порадоваться.
Но нечто подспудное все равно останавливало и мешало проводить очередной сеанс, словно невидимая стена вырастала, не позволяя сдвинуться с места или хотя бы взять трубку, чтобы совершить звонок. Макс тоже не звонил, не посылал ко мне Вронскую, и это означало лишь одно: его гордость снова одержала верх над чувствами.
В таком состоянии я и дожила до следующего заседания. Ехала туда, как на каторгу. Возле здания суда развернулся очередной пикет. Люди с плакатами кричали и требовали правосудия. Простые мужчины и женщины, небогато одетые, наверняка видевшие дом Макса лишь по телевидению и осведомленные о размере его состояния по слухам, полученным от соседей. Я не сомневалась, что и то, и другое уже троекратно увеличилось в их воображении благодаря искусному подогреванию ажиотажа со стороны прессы.
Лозунги становились все жестче. Мне подумалось, еще немного – и они дойдут до линчевания. Охране на дверях здания приходилось поднапрячься, чтобы сдерживать порывы всех желающих прорваться и устроить беспорядки внутри. Странное дело: никто из митингующих лично не знал ни убийцу, ни жертву, а я знала обоих, и мы поменялись ролями. Толпа обвиняла – мне хотелось защитить. Только услышат ли голос одиноко вопиющего в пустыне?
Звонок от Вронской раздался очень своевременно.
– Анита, не вздумайте заходить с парадного входа, вас растерзают, – обеспокоенным голосом сообщила она.
Толпа как раз бросилась и сомкнула ряды вокруг подъехавшей машины Григоровича. Я поежилась.
– И как же мне войти?
– Через служебный вход. Я обо всем договорилась. Вы стоите возле входа? Сдайте назад, сверните в переулок и подождите меня у ворот.
Я так и сделала. В переулке оставалось мало места для машины, пришлось проехать еще дальше, к жилым домам, бросить автомобиль там и вернуться пешком. Крики отчетливо доносились с главной улицы, а при мысли о том, что кто-то из митингующих случайно заметит меня без какой-либо охраны, бешено колотилось сердце.
К счастью, железная дверь в обнесенных колючей проволокой воротах приоткрылась. Меня впустил хмурый постовой. Вронская, с глубокой продольной морщиной между сведенными бровями, повела в здание.
– Вы еще нормально по улице ходите? – поинтересовалась она между делом.
– Пока да, – пожала я плечами. – Списываю лишь на то, что мое лицо не часто мелькало в телевизоре.
Действительно, все внимание на себя перетянул Сергей, а мне пока не приходилось давать интервью, чем наверняка донимали адвоката.
– Как же это все остановить? – вздохнула я, когда мы с Вронской сняли верхнюю одежду и поспешили по коридору в зал суда.
Она повернулась и посмотрела на меня тревожным взглядом.
– А это не остановить, Анита.
– Но… – растерялась я, – вы же намерены что-то делать? У вас есть мысли, как дальше строить защиту?
– Я буду уповать только на высшие силы. Больше нам некому помочь, – очень серьезным тоном ответила Вронская. – Присяжные уже в большинстве составили свое мнение, и все, чего хочется судье – лишь выждать положенное количество свидетелей перед тем, как огласить решение. Должна найтись очень веская причина, чтобы их переубедить. Максим не слушает меня и вряд ли услышит. Остается действовать по врачебному принципу «не навреди».
Я только покачала головой. «Очень веская причина»? Какой тонкий намек!
Дарья прибыла на суд в сопровождении уже двух телохранителей. Она ждала на прежнем месте в зале, когда мы вошли, поздоровалась коротким кивком и отвернулась. Я присела, краем глаза наблюдая, как заполняются прочие свободные места, а сама с замирающим сердцем ожидала появления Макса.
Вот он вошел – и моя голова сама собой резко повернулась в его направлении. Наши взгляды встретились… в ушах у меня зашумело. Макс безотрывно смотрел на меня, пока его усаживали на место и оглашали начало заседания. Даже когда у него что-то спрашивали, он лишь ненадолго отводил взгляд, чтобы снова вернуться ко мне. На этот раз его глаза не усмехались и не дразнили. «Ты простила? – безмолвно умоляли они. – Ты мне веришь? Ты хочешь быть со мной?»
Я понимала, что так нельзя, что это станет заметно кому-то из присутствующих. Мы должны отвернуться и сделать независимый вид. Но я не могла оторвать взгляд первой, не хватало сил, а Макс, видимо, не хотел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
