а торчки, придя в себя, оказывались законопослушными серыми личностями, без всякого признака политической зрелости. Очнувшись, они ничего не помнили, вели себя тихо и покорно, как алкоголик после дебоша.
Методом проб и ошибок, не без подсказки учёных, было найдено средство. Эффективное и универсальное, как укол сульфазина. Очередь в эпицентр. В самую гущу. Туда, где в сером вареве плавала клёцка первых обезумевших. От них шла вся зараза. Если успеть вовремя вырезать очередью очаг, то инфекция прекращалась сама собой. Люди, словно проснувшись, начинали двигаться. И тихо расходились по своим делам.
Максимов дёрнул девушку за воротник куртки, заставив выпрямиться. Прижал к себе и поволок прочь.
Менты всё ещё не решили, кому из них лезть на козырёк универсама, чтобы очередью провести санацию толпы.
Лица их были хмуры и сосредоточенны, как у мужиков перед барщиной.
* * *
За спиной свинцовым кнутом хлестнула очередь. Трескучее эхо очереди покатилось по улочке.
Девушка неожиданно уткнулась в грудь Максимову и разрыдалась.
Пришлось остановиться.
— Ну… Мы же целы, правильно? Бог сегодня за нас.
Под его ладонью подрагивали острые лопатки. Словно птица била обрубками крыльев, пытаясь взлететь.
— Далеко живёшь? — Он решил спросить о чём-то более приземлённом.
Она, не отрывая лица от его груди, повертела головой. Махнула рукой за спину.
Максимов едва расслышал — «Там».
— Там, это где?
— На Водном, — невнятно пробормотала она сквозь рыдания.
— А точнее?
Она назвала адрес.
«Приятное совпадение. День сегодня странный. Если точно — хуже некуда».
Он отстранился. Осмотрел девушку с ног до головы.
Ботинки с высокими берцами на тонких ногах в чёрных колготках смотрелись ортопедической обувью. Широкая юбка из байковой ткани в клетку. Утеплённая натовская куртка. Трогательно тонкие ключицы проглядывали в вороте растянутого свитера. Фарфоровое лицо. Наголо бритые волосы. Огромные серые глаза.
И то, что он раньше не успел разглядеть. Трёхлистная свастика над правым ухом. Тщательно вытатуированный знак биологической опасности.
В первые годы Катастрофы им клеймили всех женщин, носительниц СПИДа, гепатита и прочей гадости, не поддающейся антибиотикам. Потом клеймо распространили на поражённых радиацией и химией. Последнее время к «прокажённым» добавили тех, у кого выявили генетические отклонения.
Максимов погладил пальцем пушок волос над татуировкой.
— Это правда?
— Нет. Чтобы не приставали. Честно. Сейчас многие девчонки так делают.
Есть такие глаза, которым нельзя не верить. У неё были именно такие. Не от мира сего.
В клеймо размером с пятак любой псих мог плюнуть пулей или вогнать шило. Власть, не в силах спасти, только клеймила прокажённых женщин, право привести приговор в исполнение предоставляла подданным. Что законопослушные граждане и делали. В истовой святой злобе. Как всегда на Руси мордовали баб, пороли детей и насмерть забивали скотину.
— Ну ты даёшь! Как тебя зовут?
— Марго. — Она замялась. — Марина, если честно.
— Пошли, провожу.
* * *
Мелкая морось, с утра висевшая в воздухе, неожиданно превратилась в жгуче холодный дождь. Оставшееся под одеждой тепло вырывал резкий ветер.
Они вбежали во двор её дома.
Марина остановилась, увидев милицейский уазик у второго подъезда. Три фигуры в хлюпающих на ветру дождевиках замерли на клумбе. Смотрели на выбитые стёкла в окне на четвёртом этаже.
— Никогда не останавливайся, — прошептал Максимов. И подтолкнул Марину вперёд.
Свободная правая рука, словно защищая живот от холода, легла на рукоять пистолета.
Тесно прижавшись друг к другу, пряча лица от струй дождя, они прошли мимо неподвижных фигур. У ног милиционеров лежало изломанное тело. Мужчина лет сорока на вид. На голой спине пузырился дождь.
В жарко натопленном нутре уазика под гитарную сурдинку тянул душу какой-то лагерный бард. Радиостанция «Наше время».
— Ужас какой, — выдохнула Марина. — Я его знаю. От него жена недавно ушла. Переехала в Домен.
— Отмучился мужик, — обронил Максимов.
«Хуже было бы, если бы он выпал из третьего подъезда. Квартира шестьдесят три», — подумал он.
Марина потянула его за рукав под козырёк подъезда. Третьего.
— Зайди. У меня чай есть. Согреешься.
Серые глаза пробежали по его лицу, словно что-то отыскивая. Слабая улыбка тронула её губы.
— Странно. Я тебя не боюсь.
Он решил промолчать.
Марина долго возилась с раздолбанным замком на стальной двери.
В подъезде пахло кошками. Лифт, само собой, не работал.
— Высоко идти? — спросил Максимов, поправляя рюкзак на плече.
— На пятый.
Она пошла первой. На лестничных клетках оглядываясь. Каждый раз он ощущал кожей лица прикосновение её взгляда.
«Шестьдесят первая, — загадал он. — Пусть она живёт в шестьдесят первой. Так не хочется подставляться!»
Предчувствие, почему-то, мочало. Будто смотрел на белый лист бумаги.
Марина свернула в узкий тамбур, заваленный всяким бытовым хламом. Подошла к первой слева двери.
«В сумме будет семёрка. Счастливое число».
Пока она открывала дверь, Максимов покосился на квартиру номер шестьдесят три.
«Девятка тоже неплохо. Но сегодня невезучее число».
За дверью под номером шестьдесят три послышался сдавленный астматический кашель.
Сосед проявил гражданскую бдительность и здоровое любопытство, проконтролировав, кого притащила молодая соседка.
Максимову до колючек под ногтями захотелось выхватить пистолет и вогнать пулю в дверной глазок.
* * *
Ретроспектива
Странник
Побродив по району, Максимов вышел к знаменитой «Луже». Затхлый пруд на Академической дал имя пивняку, в котором похмелялось, напивалось и просто жило мужское населения Коптево. Сам пивняк представлял собой павильон, смастыренный из стальных щитов. Но питейное заведение «Лужа» включало в себя ещё пляж и прилегающие к нему кусты. На брёвнышках, строительном мусоре и трухлявых ящиках спитые компании собирались, как за столиками. Все знали друг друга, были насмерть спаянны декалитрами выпитого, не отданными долгами, пьяными откровениями и беззлобным мордобоем. Круговая порука, своеобразное понятие о чести и подозрительное отношение к чужакам делали «Лужу» идеальным местом для конспиративных встреч.
Полуразвалившийся пивняк,
