– Гриша, Гришенька!.. – кричит мне кто-то вдогонку. – Доктор, он опять не слышит!
6
В первые месяцы после рождения младенец ничего не понимает, только настойчиво просит кушать.
Подобно младенцу, вернувшись к жизни, «заново родившись», я тоже ничего не соображал, только просил есть, жадно глотал жиденький бульон, требовал добавки, обижался, когда мне отказывали, не верил, что голодающим нельзя наедаться досыта. Я даже схватил без позволения краюшку черного хлеба, и «рыжий дед», отец секретаря райкома Андреева, пригрозил, что он меня свяжет.
Но постепенно ко мне вернулось сознание. Я начал думать, вспоминать, и в голове у меня возник образ женщины, которая, обливаясь слезами, целует меня и приговаривает: «Гриша, Гришенька, любимый, очнись! Это я – Ирина!»
И в тот же вечер, когда она подсела к моей кровати, я спросил:
– Ира, те слова, которые ты мне говорила у Югры на снегу, всерьез были сказаны или для утешения?
Вероятно, большинство девушек на ее месте стали бы отнекиваться, слегка покраснели бы, а потом сделали бы удивленные глаза. Дескать, какие слова, когда на снегу?
Но Ирина не признавала кокетливых уловок.
– Да, всерьез, – сказала она просто.
Так было произнесено самое главное, то, что я повторял ей несколько раз, то, что ждал от нее много месяцев и даже лет.
В тот вечер мы говорили очень мало. Ирина рано ушла, и я, как ни странно, был доволен. Ко мне пришло большое счастье. Оно заключалось в двух словах: «Да, всерьез». И мне хотелось побыть наедине с этими словами, не прибавлять к ним ничего.
«Рыжий дед» задул лампу и, кряхтя, полез на лежанку. Горница утонула во мраке. Виднелись только синие квадраты окошек. Слышалось сонное дыхание, всхрапывание, тихие стоны Маринова. В печке стреляли угольки, мышь скреблась в углу. А я лежал с открытыми глазами и с глубоким удовлетворением твердил про себя: «Она любит меня всерьез».
В этот вечер я не думал о будущем. Я достиг великого перевала, и мне хотелось задержаться на нем ненадолго. Так бывало у меня в детстве: когда получишь долгожданную игрушку, в первый момент не хочется играть с ней. Важен факт: игрушка у тебя в руках.
Но к утру я почувствовал счастье, готов был испытывать его, обсуждать и рассматривать. И, кажется, в этот день я в первый раз спросил Ирину, когда и за что она меня полюбила.
Ирина уклонилась от ответа. Она не склонна была препарировать свое сердце. Любовь пришла. Ирина радовалась любви и вовсе не хотела ее развинчивать, чтобы посмотреть, что там внутри.
Но я настойчиво добивался: как и за что? Влюбленные всегда задают этот вопрос. Вероятно, за ним прячется самолюбивая надежда: «Может быть, во мне есть необыкновенные достоинства, незаметные для равнодушных знакомых и даже для меня самого».
Наконец я выпросил ответ. Ирина сказала:
– Это случилось не сразу. Сначала ты был все время невпопад, какой-то заносчивый и нарочитый. А потом я узнала – ты надежный, но притворяешься эгоистом. У тебя хорошие чувства, но ты стесняешься их показывать. И ты стал впопад – так по-настоящему говорил о радостной любви, так правильно относился к Маринову, когда мы думали, что он погиб…
– Значит, я представил веские доказательства? – сказал я снова невпопад.
Ирина пожала плечами:
– При чем тут доказательства? Любовь в сердце! Когда она приходит, это чувствуешь!
ЭПИЛОГ
Двенадцать лет назад по свежим следам я составил записки об экспедиции на Лосьву, думал превратить их в повесть. Но все не находилось времени – то путешествия, то научные статьи. В конце концов я передал записки товарищу – геологу, а тот привлек еще литератора. Вдвоем они почему-то писали вдвое дольше…
Но вот книга закончена. И с авторским волнением я читаю главу за главой героям этой книги: Маринову, Ирине, Левушке, Глебу, Николаю…
Судьбы бывших студентов сложились по-разному.
Пожалуй, интереснее всего у Левушки. Он составил себе расписание жизни на двадцать лет вперед и выполняет его с чрезвычайным упорством. Выбрал он себе очень интересное дело, где все еще впереди, – геологию морского дна. И уже сейчас известен как молодой, способный и не по годам самостоятельный исследователь.
Глеб перешел на эксплуатацию – работает заместителем директора шахты в Донбассе. У него есть необходимое для руководителя спокойствие, умение неторопливо заниматься десятками дел, все помнить, на все находить время.
У Николая дела несколько хуже. Вскоре после экспедиции на Югорский кряж он женился, не нашел в себе выдержки, чтобы завершить учение. Он работал в разных городах, менял профессии, но сейчас вернулся к геологии и кончает институт заочно.
Маринов работает в Сибири и каждое лето проводит в экспедициях, хотя ему уже за пятьдесят и его жена считает, что ему пора отдохнуть. По-прежнему у него громадные маршруты, сложные задания, но за лето он успевает пройти вдвое больше других и сделать втрое больше.
Я знаю обо всех его работах, потому что Ирина каждое лето ездит с ним и категорически отказывается поехать со мной.
– Мы с тобой товарищи, – говорит она. – А у Леонида Павловича я учусь, как тогда, на Югорском кряже.
Каждая глава вызывает воспоминания. Глеб вносит поправку: на первом обнажении были и пермские породы.
– Нужна точность, – говорит он, – иначе никто не поверит.
Левушка просит вычеркнуть эпизод с потерянной картой.
Маринов хмурится, шагая по комнате из угла в угол.
– Получился стандарт, Гриша, – говорит он. – Типичный приключенческий шаблон. Да, все это было, что вы описали, но не надо было описывать ту экспедицию. Из двадцати пяти моих экспедиций вы выбрали самую неорганизованную. Мы нарушали планы, делали глупости, неосторожно застряли. В хорошей экспедиции не должно быть приключений. Хотите, поедем со мной в этом году на Подкаменную Тунгуску? Я покажу вам образцовое путешествие без приключений.
Может быть, я поеду. Пожалуй, поеду. Не стоит упускать случая. Но надо ли описывать только образцовые путешествия?
* * *
Помню, однажды на Лосьве рыбачили мы с Тимофеем. Он сразу нашел нужное место, закинул бредень, за десять минут обеспечил нас обедом, ужином и завтраком и при этом рассказал мне очередную историю «с крючком», как он упустил громадного сома – «в жизни такого не видел».
«И что ты все прибедняешься, наговариваешь на себя? – сказал я. – Я же знаю, что ты молодец, ловить умеешь и стрелять умеешь. А толкуешь только «о крючках».
