Разумеется, его настойчиво допрашивали, угрожая всевозможными абсолютно противоправными действиями, в полном соответствии с методикой, используемой полицией всех современных цивилизованных стран в отношении слуг, таксистов, торговцев и представителей других профессий, бедность которых автоматически превращает их в потенциальных преступников. Время от времени сообщения об этих методах заставляют вздрогнуть всю Европу и приводят в ужас весь мир. Впрочем, происходит это только в том случае, когда какому-нибудь идиоту взбредет в голову применить подобные методы к состоятельному еврею или хорошо профинансированному журналисту.
Тем не менее полиции не удалось вытрясти из лакея ровным счетом ничего, что пролило бы свет на значение и цель встреч его хозяина. Выбившиеся из сил следователи списали молчание слуги на незнание или кретинизм. Только шеф полиции, человек не лишенный чувствительности и способности к состраданию, продолжал подозревать, что подобная неразговорчивость объясняется верностью своим хозяевам.
Как бы то ни было, этот слуга в качестве заключенного уже успел привыкнуть к тому, что дверь его камеры открывается и в нее входит офицер в форме. Офицер угрожающе размахивает блокнотом или указательным пальцем, пытаясь собрать со скудного поля его речи что-то еще.
Заключенный уже приготовился к тому, что это будет длиться бесконечно, но неожиданно в дверях появилась фигура не полицейского в форме, а прекрасной леди в драгоценностях и костюме, пестрящем яркими цветами последней моды.
Она вошла в камеру с таким видом, будто в мире не было более естественного поступка. Позади нее маячила приземистая бесформенная тень полисмена, и, похоже, леди настояла на том, чтобы он держался как можно дальше от нее и заключенного. Она с решительным лязгом захлопнула дверь и с такой же решительной улыбкой обернулась к потерявшему дар речи лакею.
Разумеется, он знал, кто перед ним стоит. Он видел ее фото в газетах, а ее саму – в разъезжающем по всему городу автомобиле. В ответ на ее первый вопрос он попытался выдавить из себя смущенные заверения в глубоком почтении, от которых она отмахнулась с дружеским прямодушием, что окончательно его парализовало.
– Давайте забудем об этих условностях, – предложила леди. – Мы оба подданные нашего короля и патриоты Павонии. Во всяком случае, я убеждена в том, что вы настоящий патриот, и хочу узнать, почему ведете себя, как будто это совсем не так.
Воцарилось продолжительное молчание, а затем он с виноватым видом произнес, уткнувшись взглядом в пол:
– Ваше Высочество, я хочу, чтобы вы правильно меня поняли. Я не претендую на то, чтобы называться патриотом, а эти люди всегда были ко мне добры.
– И в чем же заключалась их доброта? – возмущенно поинтересовалась принцесса. – Полагаю, в том, что время от времени они давали вам чаевые? Наверное, платили вам какое-то жалованье. Наверняка совершенно незначительное. Разве может это сравниться с тем, что для всех нас сделала страна? Когда вы едите хлеб, это зерно, выращенное в Павонии. Вы пьете воду, поступающую из рек вашей родной земли. Вы ходите по улицам, пользуясь свободой и безопасностью, которые обеспечивает нам закон, защищающий всех граждан государства.
Внезапно он вскинул голову, и в пустоте его голубых глаз сверкнуло что-то совершенно неожиданное.
– Видите ли, – без улыбки произнес он, – в настоящий момент я не хожу по улицам.
– Я знаю, – упрямо ответила она, – но кто в этом виноват, кроме вас? Я уверена, вам что-то известно о деятельности этих людей, нависшей над всеми нами подобно грозовой туче. Но вы не хотите произнести и слова, чтобы нас всех спасти. Вы ведь могли бы предупредить нас, где грянет гром.
Он продолжал отрешенно смотреть прямо перед собой, а затем механически повторил:
– Эти люди всегда были добры ко мне.
Она в отчаянии махнула рукой.
– Я не верю в то, что они вообще хоть что-то для вас сделали. Наверняка они обращались с вами очень худо, – неожиданно и совершенно нелогично заявила она.
Он как будто задумался над ее словами, а затем неуверенно, но несколько более осмысленно заговорил:
– Видите ли, смотря что с чем сравнивать. В единственной школе, которую я когда-либо посещал, нас почти не кормили. Денег у моих родителей не было, и я часто страдал как от голода, так и от холода. Понимаете, рассуждать о государстве, патриотизме и прочих высоких материях очень просто. Что, если бы в тот момент, когда замерзал в канаве, я бы приполз на коленях к величественной статуе Павонии Виктрикс на Фонтанной площади и попросил: «Павония, накорми меня»? Думаю, великая статуя немедленно сошла бы с пьедестала и принесла мне поднос с горячими пирожками или бутерброды с ветчиной. Предположим, мне понадобилась бы одежда, чтобы защититься от холода и снега. Думаю, большой флаг Павонии, тот самый, который развевается на крыше дворца, сорвался бы с флагштока и окутал меня подобно одеялу. Во всяком случае, некоторые люди уверены в том, что именно так все и происходило бы. Нужно пережить очень многое, чтобы точно знать, что так не бывает. – Он продолжал стоять совершенно неподвижно, но его голос неожиданным и непередаваемым образом изменился. – Но на Павлиньей площади меня накормили. Эти ужасные революционеры, которые, по вашим словам, собираются уничтожить целый город, спасли меня от смерти. Допустим, что они, как вы говорите, обращались со мной как с собакой. И все же, я был бродячей собакой, умиравшей от голода. А они накормили эту собаку и предоставили ей крышу над головой. Как отнесется такая собака к предложению броситься на этих людей или предать их? «Что такое раб твой, пес, чтобы мог сделать такое большое дело?»[54]
Что-то в том, как он произнес эту библейскую фразу, поразило принцессу, и она с удвоенным интересом всмотрелась в его лицо.
– Как вас зовут? – спросила она.
– Джон Конрад, – с готовностью откликнулся он. – У меня почти не осталось родных, но когда-то нам жилось гораздо лучше, чем сейчас. Однако, смею заверить Ваше Высочество, в этом нет никакой тайны. Падение – достаточно распространенное в наше время явление. Оно встречается гораздо чаще, чем возвышение, которое представляется мне еще большим злом.
– Если вы и в самом деле образованный человек и джентльмен, – тихо произнесла принцесса, – вы тем более должны стыдиться пособничества этой шайке злоумышленников. Сколько бы вы ни рассуждали о собаке, это все равно несправедливое сравнение. У собаки нет никого, кроме хозяина, и она естественным образом стремится выполнять свой единственный долг. У собаки нет страны, цели, религии, как и общих представлений о морали. Но неужели вы, будучи образованным человеком, готовы с уверенностью назвать себя собакой и под этим предлогом дать возможность бешеным псам наводнить город?
Он сосредоточенно смотрел на нее, с изумлением осознавая, что разделяющее их социальное неравенство растаяло в пылу интеллектуальной схватки, словно повинуясь небрежному жесту принцессы в момент ее появления в этой камере. Он продолжал всматриваться в нее, а с его лицом происходили медленные, но удивительные перемены. Он как будто осознал какое-то скрытое значение этой ситуации, постичь которое раньше ему не позволял шок от лицезрения царственной особы.
– Я и представить себе не мог, что вы способны беседовать со мной подобным образом, – произнес заключенный. – Вы, во всяком случае, гораздо добрее ко мне, чем те люди, которые всего лишь давали мне пищу. Я согласен с тем, что вы сделали для меня больше, чем для такого человека, как я, могли бы сделать они. Но я не признаю этого за доброй старой Павонией с ее павлинами, дворцами и полицейскими судами. Ради всего этого я не поступлюсь своими принципами ни на один дюйм.
– Если вам так больше нравится, сделайте это для меня, – ровным голосом произнесла она.
– Я ни в коем случае не сделал бы этого для других, – отозвался он. – Но, видите ли, в этом, собственно, и заключаются мои затруднения. Я бы с удовольствием вам повиновался, однако дело в том, что я не верю во все эти ваши рассуждения о долге. И что же это за собака такая, если она отказывается быть верной, но готова что-то сделать ради удовольствия?
– О, как я ненавижу это выражение упрямства на вашем лице! – капризно воскликнула принцесса. – Я ничего не имею против собак, но ненавижу бульдогов. Они так уродливы! – Вдруг ее голос в очередной раз изменился, и принцесса добавила: – Я не понимаю, зачем вам сидеть в этой тюрьме, если все дело только в ваших дурацких предрассудках. Если вы будете продолжать все так же упорно покрывать этих мерзавцев, из-за которых мы завтра взлетим на воздух, вас обвинят в государственной измене и в лучшем случае вам придется провести здесь еще много лет.
