– Мне потребуется не менее десяти тысяч в год, – оборвал его Джон Конрад.
– В самом деле, – в своей обычной возбужденной манере произнес премьер-министр, – такое требование представляется мне несколько непомерным. С вашим образом жизни вы можете делать все, что вам заблагорассудится, располагая гораздо более скромными средствами.
– Вы ошибаетесь, – спокойно ответил Конрад. – Мой образ жизни требует гораздо больше средств, чем вы полагаете. Я не понимаю, как смогу занимать положение Великого Герцога Павонии с более скромными средствами.
– Великого… – начал было мистер Валенс, но его голос тоже как будто сорвался и стих.
– Совершенно очевидно, – продолжал рассудительно говорить Конрад, – я продемонстрировал бы неуважение к Его Величеству и к родословной одного из самых древних королевских домов Европы, если бы стал просить у монарха согласия на брак его племянницы с человеком, занимающим недостойное положение. А недостойным я считаю любое положение ниже Великого Герцога.
Вся остальная компания смотрела на обходительного лакея с таким же выражением, с каким король и его двор смотрели бы на обратившего их в камень Персея. Первым дар речи обрел Гримм. Он издал грубое военное ругательство, за которым последовало требование объяснить, что все это значит.
– Я не собираюсь просить вас предоставить мне официальную должность в правительстве, – задумчиво продолжал лакей. – Но было бы логично, если бы Великий Герцог, женатый на принцессе, имел возможность оказывать влияние на политику страны. Я, разумеется, буду настаивать на ряде необходимых реформ, особенно направленных на более справедливое обращение с беднотой этого города. Ваше Величество, джентльмены, если в настоящий момент вам грозит удар неизвестно откуда, который способен повергнуть вашу нацию иностранным вторжением и внутренним мятежом, то винить вам в этом следует только себя. Я выдам вам этих революционных вожаков, о которых столько говорят. Я помогу вам захватить доктора Фокуса, Себастиана и Лоэба. Возможно, даже генерала Каска. Я откажусь от своих сообщников, но не от собственных убеждений. А когда займу высокое положение, которое вы мне скоро пожалуете, смогу пообещать, что, хотя революция вам больше грозить не будет, ее заменят весьма радикальные реформы.
Премьер-министр вскочил с места, не в силах сдерживать волнение, потому что профессиональные реформаторы не любят, когда им обещают радикальные реформы.
– Ваши требования неприемлемы! – воскликнул он. – Это какая-то фантастика. Мы не собираемся все это слушать.
– Таковы мои условия, – серьезно ответил Конрад. – Я готов вернуться в тюрьму, если вы их не примете. Могу только сообщить, насколько я имею право касаться таких тем: упомянутая леди уже на все согласилась. Но я готов принять отказ от вас. После этого вернусь в тюрьму и буду ожидать вас там. А вы будете ожидать во дворце, сами не зная чего.
Наступило долгое молчание. Потом полковник Гримм очень тихо произнес:
– О, десять миллионов завывающих в аду чертей!
Сумерки медленно сгущались в затянутой гобеленами комнате. Золото старинных ковров уже поблекло, утратив тщеславный блеск и обретя величие насыщенного, но отраженного пламени. На затканных гигантскими фигурами гобеленах, у ног которых современные люди казались совсем незначительными, можно было узнать могучий силуэт Хлодвига Первого, шагающего к своей последней великой победе. Перед ним шествовали слуги с павлиньими опахалами, а позади лес мечей вздымали герцоги Павонии.
В этом зале не было ничего, что так или иначе не напоминало бы совершенно незаменимые достижения столь особенной цивилизации. Бюсты павонийских поэтов, которые могли писать только на павонийском языке, стояли в многочисленных нишах и углах комнаты. Темные отблески книжных шкафов рассказывали о богатой национальной литературе, потерю которой и представить себе было невозможно. Картины на стенах подобно открытым окнам позволяли взглянуть на далекие, но прекрасные пейзажи их родины. Даже расположившаяся перед камином собака принадлежала к породе, выведенной в местных горах.
Все присутствующие в комнате люди, включая политиков, знали: с этим они жили, с этим и умрут. Им казалось, что все это устройство таит нечто, похожее на тиканье часового механизма, и они ожидали щелчка, неизбежного перед оглушительной смертью.
Наконец в этой, казалось, многовековой тишине раздался голос Хлодвига Третьего. Он говорил от имени Павонии и всего ее народа, как это делали правители древности. Он не знал, следует ли считать его речь уступкой или победой. Но был уверен: она необходима, и говорил звучным, твердым голосом, которого уже давно никто не слышал.
– Время на исходе, – произнес король. – Мне кажется, нам остается только одно. Мы должны принять ваши условия. В обмен, насколько я понял, вы всерьез намерены и обещаете положить конец деятельности человека по имени Себастиан, профессора Фокуса, а также Каска и Лоэба, ставших врагами нашего государства, и доставить заговорщиков к нам, чтобы мы распорядились их дальнейшей судьбой по своему усмотрению.
– Обещаю, – подтвердил Джон Конрад, и король резко поднялся на ноги, давая понять, что заседание окончено.
Тем не менее все остальные члены Совета расходились в полной растерянности. Как ни удивительно, их тревога, возможно, не имела отношения к самым странным и даже нелепым подробностям этого дела. Невероятные детали потрясли их настолько, что они уже не казались им такими уж невероятными.
Дело было вовсе не в том, что лакею с Павлиньей площади предстояло стать Великим Герцогом Павонии либо жениться на принцессе. Их уже не интересовал контраст между его личностью и судьбой. Как ни странно, теперь их волновало прямо противоположное. Оказавшись за одним столом с загадочным мистером Конрадом, ни один из них не ощутил особых противоречий между ним и его высокими амбициями. Он производил впечатление человека, имеющего не только достоинство, но и высокие притязания. Конрад двигался с неподражаемым самообладанием человека, который всегда чувствует себя на высоте положения. Было ясно, что при дворе он будет ощущать себя так же непринужденно, как и грубоватый шеф полиции или скучноватый премьер.
Конрад дал слово подобно самому королю, как будто слово молодого человека действительно чего-то стоило. И вот именно это озадачило его собеседников больше всего. Их мучили те же сомнения, что и принцессу. Дело было не в том, что этот человек не мог быть Великим Герцогом, а в том, что он не походил на доносчика. Какими бы традиционными ни были их представления о долге гражданина, им все равно не удавалось представить себе, как такой человек может изменить своему долгу заговорщика или, пользуясь расхожей фразой, изменить кодексу чести, принятому среди преступников.
Полковник Гримм был полицейским, но он также являлся солдатом, и у него в голове не укладывалось, как джентльмен – если только он действительно джентльмен, – способен так легко изменять собственным убеждениям. Он привык считать себя знатоком человеческой натуры и сейчас, глядя на серьезное лицо и весьма элегантную фигуру бывшего лакея, думал о том, что ему легче представить себе Конрада человеком, который взрывает город динамитом, нежели тем, кто предает своих сообщников.
Между тем он дал им слово, и Гримм не сомневался – Конрад его сдержит. При мысли о том, что власти Каска, Фокуса и Себастиана над народом Павонии пришел конец, у него вырвался глубокий вздох облегчения. И хотя в каком-то смысле все соображения доблестного полковника были бесконечно далеки от истины, тут он попал в точку.
Он присоединился к Джону Конраду у выхода из дворца и по-военному кратко заметил:
– Что ж, я полагаю, следующий шаг за вами.
Они шли по Тополиной аллее к воротам дворца через Фонтанную площадь, на которой стояла (теперь несколько символично) статуя Павонии-победительницы, по одной из многочисленных тихих улочек, разбегающихся отсюда в разные стороны. И наконец достигли уже знакомый импозантный полукруг Павлиньей площади.
По случайному совпадению, ночь снова была ясной и лунной, и полковник вновь ощутил, как при виде бледных, похожих на безжизненную мраморную маску фасадов этой улицы по его спине ползет холодок. Но на сей раз провожатый привел его не к ряду уже знакомых домов и не к двери знакомого дома. Перейдя через дорогу, они приблизились к окруженным оградой зарослям кустарников посреди площади. Они отворили калитку и по густой темной траве вошли в тень высоких кустов. Там, где трава была ниже и мягче, в густой тени одного из кустов Конрад наклонился и начал водить рукой, как будто чертя пальцем в пыли.
