поручением. Мартик же с готовностью снял свой плащ со стены и побежал седлать лошадь. Между тем Локоток поужинал, выпил немного пива, отрезал привешенным на ремешок у пояса ножом кусок черного хлеба и, покончив с едой, весело позвал своих товарищей есть кашу и свинину, пересев на другую лавку и уступив им место у стола.
— Знаешь, Збышек, — сказал он, зевая, — я почти две ночи совсем не спал, а третью спал плохо и в холоде. Положи ты меня
куда-нибудь. Доспехов я не буду снимать, я уж к ним привык, мне они не мешают, да и мало ли что может случиться?.. Прилягу только немного…
Збышек мог предложить гостю только свою постель и повел его к себе. Маленький пан сейчас же улегся, прикрыл лицо полой плаща и в ту же минуту захрапел. Товарищи его, заметив это, заговорили шепотом и другим приказали сделать то же самое, потом, еще раз взглянув на стражу, расселись на лавках.
На дворе было все тихо, среди разорванных туч светил месяц, то прячась в тучах, то снова выплывая на простор. Лес отдыхал и только слегка шумел.
Было тихо и в хате; только потрескивали поленья в очаге, разбрасывая искры вокруг. Люди подходили на цыпочках и осторожно подбрасывали новые поленья.
Настала ночь, и все легли спать на полу, как попало, готовые вскочить при малейшем шелесте и чутко прислушиваясь во сне.
С усилием открывались глаза, уставшие от долгой бессонницы, и, борясь с одолевавшей дремотой, люди беспокойно оглядывались. Иногда кто-нибудь из людей князя вставал, подходил на цыпочках к двери, выглядывал в сени, обходил стражу и снова возвращался, чтобы опять заснуть на лавке.
Правда, до Балиц было всего полмили, но добраться до них ночью, разбудить спящую челядь, заставить ее провести себя к пану и исполнить данное ему поручение — провезти этого пана на Охотничий хутор — все это заняло у Мартика немало времени.
Уж совсем рассветало, когда у ворот послышался топот коней. Все повскакали с мест, и только Локоток спал крепко и спокойно, как человек, нимало не заботившийся о том, что за его голову была обещана награда.
III
Вместе с Мартиком вошел в хату видный человек в рысьем тулупе, в собольей шапке, с бледным и прекрасным, хотя и немного испуганным, лицом породистого шляхтича. Даже тот, кто его не знал, увидел бы с первого взгляда, что этот человек принадлежит к роду властителей, привыкших занимать первое место и отдавать приказания. Войдя в комнату, он с любопытством оглядел присутствующих, ища глазами того, ради которого он приехал. Тогда один из спутников Локотка, одетый во что-то напоминавшее священническое одеяние, пошел разбудить своего пана. Князь спал крепко, но едва только к нему подошли, он быстро вскочил на ноги, бодрый, вполне отдававший себе отчет в том, где он находился, и не нуждавшийся в освежении памяти после глубокого сна.
Еще Мечик не успел сообразить, как быть дальше, и где его искать, как он уже вышел к нему навстречу.
— Мечик! Вот спасибо!
Он подал гостю свою сильную руку, и хотя тот поцеловал ее почтительно, однако видно было, что страх владеет им сильнее всех других чувств. Маленький пан, казалось, отлично понимал это. Знаком руки удалив своих приближенных, он подвел Мечика к лавке и сел с ним рядом.
— Надеялись ли вы увидеть меня когда-нибудь? — спросил князь Топорчика, который с удивлением приглядывался к нему.
— Мы много раз думали о вас, — с холодной важностью отозвался Топорчик, — но как же мы могли надеяться на ваше возвращение, когда — вот уже четвертый год — о вас не было ни слуху ни духу; говорили только, что ваша милость спасается в Риме. Все думали, что вы уж не вернетесь. А между тем у нас здесь многое переменилось.
— Да, если бы Богу не угодно было сотворить чуда, — заговорил Локоток, — то меня уж не было бы на этом свете, никогда бы я не увидел больше своей жены и не мог бы вернуть того, что у меня отняли. Но Бог сотворил чудо, и я верю, что Он доведет его до конца. Я действительно ходил в Рим каяться в грехах, и глаза мои видели там то, чего никто из нас уж больше не увидит; я видел раскрытыми все трое костельных дверей, куда входил люд за получением Божьей милости и прощения грехов, я видел эту великую церемонию, на которую спешили сотни тысяч людей, желавших поклониться месту успокоения апостолов.
И я там пал на колени перед папой Бонифацием, жалуясь ему на разбойника чеха, отнявшего у меня мою корону. И главный епископ обещал свое покровительство, а он пользуется большой силой, и перед ним так же, как перед императором и папой, носят двойное знамя креста и меча. Я верю, что он могучей рукой сорвет корону, которую присвоил себе Вацлав. Только я один могу ее носить, потому что я был для нее выбран!
Говоря это, он не спускал глаз с Топорчика, который слушал его с уважением, но без большого доверия. Но Локоток не обращал внимания на его сдержанность и продолжал с большим воодушевлением:
— Да, я приношу вам могучее покровительство Рима, — помогите же вы мне! Сбросьте с себя позорное иго чужеземного владычества; тот, кто мне теперь протянет руку помощи, будет мною поставлен выше всех, я заплачу ему сторицею! Теперь для меня каждый лишний человек дороже, чем десять в прежнее время.
После долгого молчания Топор отвечал:
— Оказать помощь вашей милости согласился бы каждый из нас с радостью! Своему-то пану! Но немцы и бранденбуржцы держат нас в железных руках. Для того чтобы бороться с ними, нужны не такие силы, как у нас. Они уж давно тут осели, укрепились, приобрели себе сторонников, а врагов — запугали.
Локоток тряхнул головой.
— Если все будут вести такие речи, — сказал он, — то все вы обессилите, упадете духом и уж, конечно, с ними не справитесь. Сложив малые силы вместе, получим одну большую, — ведь страна-то наша, мы здесь у себя дома, а они — только гости. И вовсе нам не надо больших сил. Сосчитайте-ка, сколько сил у чехов. Если бы вся шляхта поднялась, нас было бы больше, и мы бы их одолели. Мы бы не стали вступать в открытый бой, я не поставлю сразу все на одну карту. Мы будем бить их и истреблять, где только можно, пока им не опротивеет жизнь с нами! Если бы нам
