о своей лояльности Версалю. Город, задуманный им как триумфальная арка для новых властителей, на глазах превращался в эшафот. Капкан захлопнулся.
В дверь деликатно и настойчиво поскреблись. Условный сигнал. На пороге возник секретарь — лицо цвета серое, губы прыгают.
— Монсеньор… квартал оцеплен. Гвардейцы кардинала выбивают двери в соседних домах. Крыши пока свободны, если мы поспешим…
— Оставьте суету, Жан. — Голос де Торси звучал пугающе спокойно. Он аккуратно расправил манжеты камзола, словно собирался на аудиенцию. — Беготня по черепице не пристала министру.
Он стоял посреди комнаты, окруженный картами несбывшейся империи. Вместо ярости пришла пустота. И унижение. Его, первого дипломата христианского мира, гроссмейстера интриги, обыграли грубо, по-мужицки просто. Все нити обрублены. Паутина, которую он плел с такой любовью, стала его саваном. Из вершителя судеб он в один миг превратился в загнанную дичь, обложенную флажками.
Уйти, к счастью, удалось. Переодевшись в робу простого торговца, он откупился от вояк. Последующие дни слились в грязную игру в прятки со смертью. Для человека, чей слух был настроен на шелест версальского шелка и учтивый шепот в Зеркальной галерее, реальность ткацкого предместья Круа-Русс стала изощренной пыткой. Вместо аромата амбры — едкая вонь шерсти и выливаемых на мостовую нечистот; вместо менуэтов — крысиная возня под гнилыми половицами и пьяный, гортанный ор за тонкой стеной. Всякий раз, когда на лестнице скрипела ступень, рука маркиза судорожно сжимала эфес шпаги. Глобальный мир схлопнулся до размеров сырой каморки с единственным мутным окном, упирающимся в глухую кирпичную кладку.
Бежать было некуда. Оставалось ждать. Через паутину сохранивших верность осведомителей к нему, подобно мусору в сточной канаве, стекались обрывки информации. Складывая их воедино де Торси с ужасом наблюдал, как вырисовывается уродливый лик его поражения.
Ночи напролет он занимался самобичеванием, препарируя каждое свое решение. Старый, напыщенный глупец! Гордыня ослепила его. Считая себя мастером европейской интриги, он попался в капкан, рассчитанный на тщеславного дилетанта.
Главный просчет касался стихии. Русские. В своих уравнениях маркиз отводил им роль бездумного тарана, инертной массы, ждущей указующего перста. Реальность же была иной: московиты оказались самостоятельными игроками. Их безумный марш, ломающий все каноны военной науки, не был тактикой. Это было отрицание правил. Пока европейские кабинеты расписывали партии по нотам, варвары просто действовали наобум.
Англичане тоже удивили. Вместо ожидаемого рыцарственного противостояния двух великих держав, «торгаши» цинично купили ключи от Франции у предателей в самом Версале. Но горше всего было разочарование в герцоге Орлеанском. Принц крови, надежда нации, на поверку оказался мелким оппортунистом, готовым сдать страну за гарантии личной безопасности. Это подсказывали последние вести.
В тот час, когда отчаяние, казалось, достигло дна, дверь каморки бесшумно приоткрылась. На пороге возник призрак из прошлой жизни — один из последних осведомителей, писарь из канцелярии.
Копия тайного протокола к англо-версальскому пакту.
Скользя взглядом по строкам, де Торси ощущал, как внутренности сковывает могильный холод. Герцог Орлеанский — тряпичная кукла. План был чудовищен в своем цинизме: как только русские корпуса будут перемолоты, союзные войска Англии и Австрии войдут в Париж «для восстановления законности и порядка». Трон займет марионетка, угодная Лондону и Вене. Франция, великая держава Людовика XIV, подлежит разделу и забвению.
Мозаика сложилась. Русские были наживкой. Идеальным куском мяса, брошенным, чтобы стравить всех со всеми, расколоть нацию и под шумок «священной войны» расчленить страну. И он, Жан-Батист Кольбер, патриот до мозга костей, всю жизнь положивший на алтарь величия Родины, своими руками смастерил эшафот для Франции.
Отпустив осведомителя, маркиз долго стоял у окна, вслушиваясь в гул чужого, враждебного города. Он проиграл. Партия сдана.
И именно в этой точке абсолютного, кристально чистого краха внутри что-то встало на место. Личная судьба, карьера, жизнь — все это больше не имело значения. На весах лежало существование Франции.
В обезумевшем мире оставалась лишь одна переменная, способная сломать уравнение союзников. Русские. Даже окруженные, даже обреченные на заклание, они оставались единственной силой, неподвластной логике лондонских банкиров и венских стратегов.
Добраться. Предупредить. Вручить им то, что жгло грудь под подкладкой камзола — личное послание Понтифика, последний козырь в рукаве шулера.
Это было безумием. Самоубийством. Для своих он — государственный преступник, для русских — подозрительный француз. Но выбора история не оставила.
Из тайника на свет появился грубый балахон странствующего монаха. Острая бритва прошлась по лицу, уничтожая холеные усы и эспаньолку — гордость маркиза. Из осколка зеркала на него смотрел чужой человек. Изможденный, с ввалившимися щеками и горящими глазами фанатика, которому больше нечего терять.
— Что ж, — прошептал брат Жан своему отражению, пряча письмо на груди. — Пора нанести визит вежливости нашим северным друзьям.
Попытка покинуть Лион напоминала стремление просочиться сквозь кирпичную кладку. Город кишел гвардейцами кардинала, которые сменили мушкетеров. Заставы перекрыты, патрули прочесывают каждый переулок. Время, отведенное судьбой, утекало, как песок сквозь пальцы.
На столе, прижатая огарком, развернулась карта городских коммуникаций. Дороги — верная смерть. Оставался единственный путь, о котором благородные господа предпочитали не знать. Вниз. В лабиринт древних, еще римских стоков.
— Монсеньор, вы отдаете себе отчет? — Жак, бывший контрабандист с лицом, исполосованным шрамами, с сомнением покачал головой. — Там крысы размером с бочку. А миазмы такие, что валят с ног.
— Я предпочитаю задохнуться в дерьме, чем болтаться в петле на площади Белькур.
Приготовления были короткими. Главный козырь — пакет с личной печатью понтифика — был надежно вшит в подкладку грубой рясы. Последний аргумент. Если он дойдет.
Вылазка началась под аккомпанемент ливня, превратившего улицы в бурные реки. Спуск через люк в подвале заброшенной таверны стал схождением в преисподнюю Данте. В нос ударил смрад тысячелетних нечистот. Ледяная жижа мгновенно залилась в сапоги. Стены туннеля, покрытые жирной слизью, давили, угрожая сомкнуться и похоронить беглецов заживо.
Легкие разрывало от спертого воздуха с привкусом тлена и аммиака. Ноги скользили по невидимым в темноте камням.
«Я, двигавший армиями одним росчерком пера, теперь ползу на брюхе по колено в фекалиях за беглым каторжником», — мысль была, но отрезвляющей.
Часы слились в бесконечную пытку. Когда мышцы уже отказывались повиноваться, а сознание начало мутиться, впереди забрезжил серый, размытый свет. Выход. Заброшенный водосброс в нескольких лье от городских стен.
Выбравшись на поверхность, они жадно глотали воздух. Дождь лил стеной, скрывая горизонт. Впереди раскинулось раскисшее, черное поле, но он знал, что там, вдалеке, сквозь пелену ливня, находится русский лагерь.
— Прорвались, монсеньор, — выдохнул Жак, утирая грязь с лица. — А теперь — бегом, пока нас не…
