ваш же герцог. Слышите его истерику?
Де Торси поднял голову. В глазах, еще секунду назад полных ужаса, проступила змеиная злоба.
— Филипп… — прошипел он. — Ну уж нет.
— Открываемся, — скомандовал я своим парням. — Оружие на изготовку, но первыми огонь не открывать. Маркиз, ваш выход.
Аппарель с тяжелым лязгом упала в грязь.
Драматургия момента зашкаливала. Вместо ожидаемого русского воина из дымного, чрева машины в круг света шагнул французский министр. Оборванный, перемазанный сажей, он держал спину так, словно инспектировал тронный зал Версаля, а не болото под Лиллем.
Стволы мушкетов герцогской гвардии дрогнули и поползли вниз. Стрелять в живую легенду дураков не нашлось.
— Солдаты! — голос де Торси перекрыл шум дождя, работая лучше любого рупора. — Англичане — предатели! И если Филипп на их стороне, то и он продал Францию англичанам! Доказательства здесь!
Он вскинул руку, демонстрируя пакет с папской печатью как знамя.
Контроль над ситуацией рассыпался на глазах. Герцог Филипп, осознав крах сценария, истерично рванул пистолет.
— Ложь! — взвизгнул он, срывая голос. — Он сговорился с русскими! Огонь! Убейте его! Я приказываю!
Офицеры застыли статуями. Брать такой грех на душу никто не спешил.
— Я сказал — огонь! — дуло герцогского пистолета уставилось в грудь де Торси.
Я вскинул свой «Шквал», ловя силуэт регента в прицел. Нажать на спуск не успел.
Земля содрогнулась.
Сминая палатки и круша телеги, в круг оцепления вломился второй «Бурлак» — стальное воплощение неотвратимого возмездия. На башне, возвышаясь над хаосом, застыла фигура царя.
Без треуголки, с мокрыми слипшимися волосами и обнаженной шпагой, Петр выглядел демонически. Следом, четко разворачиваясь в боевые порядки, из темноты выплывали коробки Преображенского полка. Русская армия пришла брать свое.
— А ну, тихо! — царский рык заглушал даже ливень. — Кто тут балует⁈
Филипп замер с поднятым пистолетом, напоминая сломанную куклу. Его взгляд метался: то на де Торси с убийственными документами, то на русского царя с армией за спиной, то на собственных солдат, опускающих ружья.
Капкан, который он так старательно мастерил для нас, захлопнулся на его собственной шее.
Небеса разверзлись окончательно, решив, видимо, утопить эту проклятую долину вместе со всеми ее грешниками. Стоя у заглохшего «Бурлака», я стер с лица грязь рукавом. Справа застыл де Торси, сжимая папский пакет как индульгенцию. Напротив — мокрый, жалкий, с опущенным пистолетом — герцог Орлеанский.
Вокруг нас, по колено в жиже, замерли в напряжении две гвардии: моя, высыпавшая из десантного отсека, и личная охрана герцога. Пальцы на спусковых крючках побелели. Одно неверное движение — и сработает детонатор резни.
Однако Петр разрядил обстановку одним своим присутствием.
Его «Бурлак» нависал над сценой стальной горой. Опираясь на эфес шпаги, царь сверлил Филиппа тяжелым взглядом сверху вниз. За его спиной из темноты, ритмично чавкая сапогами, выходили коробки швейцарцев. Тысячи штыков тускло отсвечивали в бликах факелов. Русская армия пришла диктовать условия, а не просить милости.
— Ну что, «друг»? — голос Петра громыхнул над полем, раскатываясь, подобно грому. — Доигрался в короли?
Филипп вздрогнул. Он затравленно косился то на бывшего союзника, ставшего судьей, то на де Торси, то на английские разрывы, ложившиеся все гуще на окраине его лагеря. Англичане, сообразив, что план срыва атаки провалился и русские соединились с французами, перешли к тактике выжженной земли. Били уже не прицельно, а по площадям, накрывая квадраты. Пытались похоронить всех свидетелей своего провала скопом. И смотреть на все это ничего не предпринимая было глупо. Войско французов было в замешательстве.
— Они стреляют в нас… — прошелестел герцог, глядя, как взрывы перепахивают расположение его полков.
— А ты думал, они тебе трон на блюдечке несут? — усмехнулся я, делая шаг вперед. — Харли предал тебя, Филипп. Как и всю Францию.
Без лишних слов де Торси впечатал пакет в ладонь герцога. Филипп принял бумаги, словно раскаленный уголь, негнущимися пальцами. Беглый взгляд по строчкам — и лицо регента окончательно утратило краски, сравнявшись цветом с грязной манжетой.
— Раздел… — воздух с свистом покинул его легкие. — Эльзас… Порты… Они планировали…
Взгляд, поднятый на Петра, мешал в себе животный ужас и странное облегчение. Так смотрит самоубийца, у которого в последний момент дала осечку пистолетная пуля.
— Я был слеп, — голос герцога напоминал хруст сухого хвороста. Пистолет медленно скользнул обратно в кобуру. — Я мнил себя спасителем короны, а на деле копал могилу Франции.
Сдернув треуголку, он отвесил Петру низкий, театральный, но пропитанный искренней покорностью поклон. Я лишь скрипнул зубами. Иуда — он и в Африке иуда, география предательства не меняет. Но сейчас не время для морализаторства.
— Ваше Величество… Сир… Моя вина безмерна. Но спасите моих людей и Францию от англичан.
Тяжело спрыгнув с брони прямо в грязь, Петр навис над герцогом гранитной глыбой.
— Судить тебя, Филипп, будет Господь, — отрезал он. — А сейчас хватит сопли жевать. Слышишь?
Со стороны английских позиций ветер принес новый звук ритмичная дробь.
— Мальборо идет в атаку, — констатировал я, анализируя ритм. — Понял, что мы здесь увязли, и решил добить пехотой.
Петр мгновенно переключил регистр, превращаясь из дипломата в полководца.
— Значит так, — рявкнул он, перекрывая шум ливня. — Филипп, собирай людей. Всех, кто способен держать мушкет. Де Торси, ты с ним. Вы — острие клина. Ваше знамя — вот эта бумага. Тычьте ею в морду каждому встречному французу. Объясните, что англичане пришли не освобождать, а мародерить. За свою землю француз глотку перегрызет любому.
Царский взгляд уперся в меня.
— Генерал, твой «Бурлак» все?
— Ходовая, Государь. Ось лопнула. Ремонту в поле не подлежит.
— Жаль железо. Бросай, идем на Лион.
— В Лион? — опешил Филипп. — Но там гарнизон кардинала!
— Был гарнизон, — хищно усмехнулся Петр. — А теперь там будет наша цитадель. Стены, крыша и склады. Нам нужна база для перегруппировки и город, из которого удобно диктовать условия. Марш!
Колонна пришла в движение. Зрелище, достойное кисти безумного художника: под одним знаменем, плечом к плечу, месили грязь мушкетеры герцога и мои преображенцы. Вчерашние смертельные враги, мгновенно спаянные общей угрозой и генетической ненавистью к «островитянам».
Темп взяли рваный, на грани бега. Жирная глина жадно чавкала под сапогами, люди падали, поднимались, крыли всевышнего на двух языках, но упорно ползли вперед. Страх перед английскими штыками, дышащими в затылок, работал надежнее любого кавалерийского кнута.
Де
