на месте. Не хватало только канистры с бензином. Это меня удивило.
Я обошел вокруг кухонного блока, посмотрел на свалку мусора, взобрался на огромный вечный сугроб, закрывающий бочку Гельмута от холодных северных ветров, съехал на животе на узкий ледовый балкон, в который упирался торец бочки и тотчас увидел под ногами то, чего здесь раньше никогда не было.
Под торцевым окном валялась канистра с открытой горловиной, а из-под рыхлого снега торчал почерневший от грязи рукав моего некогда ярко-красного пуховика, который я по порочному состраданию дал поносить Глушкову, и в котором он отдал богу душу в двадцать четвертом номере Приюта. Уже ничуть не сомневаясь в том, что под снегом зарыт труп Глушкова, я медленно потянул рукав на себя. Пуховик затрещал. Я не успел остановиться, и отвратительный, покрытый бурыми пятнами засохшей крови рукав оторвался от основной части и хлестнул меня по лицу.
Упав на колени, я стал ковырять пальцами снег, и с остервенением работал до тех пор, пока кисти не стали малиновыми и не вздулись от холода, но я увидел то, что и ожидал увидеть. От моего пуховика уцелел лишь рукав. Все остальное сгорело, превратившись в комок слипшейся синтетической ткани, ощетинившийся отвратительными черными перьями и оплетенный потемневшей от огня змейкой медной "молнии".
Я никогда не жаловался на психику, но в этот момент мне стало так дурно, словно это меня облили бензином, подожгли, а затем останки присыпали снегом. Не нравится мне все это, подумал я словами Тенгиза, нехорошая игра идет.
От нагромождения событий – неясных, загадочных, настораживающих, которые мрачными тучами наезжали на меня с самого утра, я совсем утратил способность хоть мало-мальски логически размышлять. Зачем Лариске понадобилось сжигать пуховик Глушкова? А если это сделала не Лариска, то кто? Мэд? Вполне возможно, хотя нет никакой мотивации для этого поступка. Она странно себя вела, когда я вторично подогревал для нее кофе. Для чего она выходила на улицу, пока я торчал в кухонном блоке? Почему ее руки были выпачканы в саже?
Я топтал тропу на Приют, низко опустив голову, чтобы прикрыть лицо от обжигающего снега и думал о том, что если сталкиваешься с необъяснимыми поступками людей, то чувствуешь себя при этом идиотом, которому развешивают на уши длинную-предлинную лапшу. Наверное, у меня очень примитивное мышление. Я нормально воспринимаю только конкретику, только явные вещи без всяких тонких материй и абстрактных заморочек.
Задумавшись, я не сразу заметил, что пересек цепочку следов. Кто-то поднимался в сторону Приюта минут двадцать, от силы полчаса назад. Следы были лишь на половину засыпаны снегом. Я остановился, разглядывая глубокие вмятины. То, что шли как минимум двое – след в след – это однозначно. Края следов неровные, разрушенные тем, кто шел вторым, причем у второго шаг намного шире и, должно быть уставая частить, он время от времени ставил ногу на нетронутый снег. Параллельно следам тянулось многоточие – кто-то из восходителей нес в правой руке лыжные палки и опирался о них.
Может быть, это какой-то ретивый горнолыжник, наплевав на запрет, решил подняться к Приюту, чтобы скатиться по целине, коль трассы перекрыты моими ребятами, подумал я и почувствовал, как колючая волна окатила затылок. По спине разбухшей от снегопада "Малышки" могли кататься только самоубийцы.
* * *
Двери Приюта были заперты изнутри, и мне пришлось стучать по толстой жести сначала кулаком, а потом ногой.
– Эй! – крикнул я, отойдя на несколько шагов от двери и глядя на окна. – Есть кто живой?..
Живые, если они, конечно, были, отозваться не пожелали, и я, до конца не уверенный в том, что поступаю правильно, влез в окно, через которое мы с Гельмутом сегодня утром уносили ноги. Однако дверь комнаты, что меня удивило, тоже была заперта, похоже, ее придавили чем-то тяжелым со стороны коридора, и мне ничего не оставалось, как снова выбраться наружу.
Озадаченный неприступностью Приюта, я уже был готов взять его штурмом, вскарабкавшись к окнам второго этажа, как вдруг Сим-Сим открылся. Заскрежетал засов, дверь распахнулась, и на пороге показался Тенгиз с безумно усталыми глазами. Он был в свитере, на шее намотан черный шарф. Налобная повязка съехала на брови, и оттого взгляд Тенгиза казался особенно мрачным.
– Почему так долго? – довольно грубо спросил он, оглядывая меня с ног до головы. – Куда этот обанный потомок викингов делся? Что за пьянку ты здесь надумал провести?
Выслушав последний вопрос, я забыл, о чем был первый.
– Послушай, – ответил я. – А на что отвечать сначала?
– Остряк хренов, – буркнул Тенгиз, освобождая проход. – Сейчас объясню.
Он закрыл за мной дверь, задвинул засов, защелкнул навесной замок, а ключи сунул в карман. Мы поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по коридору. Тенгиз остановился напротив двадцать четвертого номера.
– Сюда? – спросил я.
Тенгиз молча распахнул дверь и пропустил меня вперед. Я едва не вскрикнул от неожиданности. За столом, лицом ко мне, сидел Бэл.
– Явился, бракодел? – сказал Бэл, протягивая мне руку.
– Почему это я бракодел? – попытался выяснить я.
– Запорол всю операцию, – лаконично ответил Бэл и кивнул на кровать, где не так давно лежал труп Глушкова. – Садись.
– Нет, спасибо, я лучше на эту сяду, – ответил я и сел у окна. – Давайте для начала разберемся, почему вы считаете, что я запорол всю операцию?
– А чего здесь разбираться? И так все ясно, – ответил Тенгиз, чиркнул зажигалкой и выпустил под потолок клуб дыма. Раньше я не замечал его с сигаретой.
– Как получилось, что Глушков завладел автоматом? – спросил Бэл. Он держал в своей большой ладони шариковую ручку и постукивал ею по столу.
– Так и получилось. Сиганул вниз вслед за лавиной и подобрал его под карнизом.
– Кажется, это должен был сделать ты? – мрачным голосом заметил Тенгиз.
– Должен был. Но он меня опередил.
Тенгиз тяжко вздохнул и пробормотал свое любимое ругательство. Бэл внешне был спокоен, только уж слишком сильно тыкал ручкой в стол, и я стал опасаться, как бы она не сломалась.
– Мужики! – пошел я в наступление. – А что это вы на меня наезжаете? Я не мент, не гэбэшник, спецшколы не кончал, опыта работы с маньяками не имею. Откуда я мог знать, что Глушков кинется за автоматом?
– М-да, – произнес Бэл, но я не понял, что этот звук в данном случае означает, то ли согласие с моими словами, то ли глубокое сожаление по поводу того, что связался со мной.
– Он такой же Глушков, как я – Петр Первый, – сказал Тенгиз, наливая в стакан кипяток и добавляя
