Вовсе не удивительно, что мы и сейчас приглядываемся к новой эпохе с тяжёлым недоверчивым чувством. Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба… и не избегнут (1 Фес. 5, 3).
Также услышите о войнах и о военных слухах. …ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; всё же это − начало болезней. …и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Моё; и тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь… Итак, когда увидите мерзость запустения… стоящую на святом месте… (Мф. 24, 6–12, 15).
Кажется, что именно сейчас, как никогда ранее в истории, человек, сформированный духом времени и сам этот дух формирующий, не только беззащитен перед лжехристами, но и сам по своей свободной воле выражает полную готовность предаться в их руки и поклониться антихристу.
Не только общество формируется таким образом, чтобы принять этого таинственного Годо, не только политика подготавливает всё для его беспрепятственного восшествия, но и культура, совершая свою победоносную контртеологическую революцию, довершающую то, что не удалось революции большевистской, вылепливает сознание, в котором уже запечатлён его лукавый и безблагодатный образ.
Однако, памятуя евангельские обетования о катастрофическом конце истории, христиане хранят в сердце слова Христа: Итак, бодрствуйте (Мф. 24, 42; Мф. 25, 13). Бодрствовать для христианина − это и значит творить волю Божию. Это и значит собирать со Христом, ибо кто не собирает со Мною, тот расточает, − собирать во Христе самого себя, собирать ближних, собирать мир. Это и значит − творить. Своеволие же, по словам протоиерея Георгия Флоровского, есть начало расточающее.
Можно сказать, что семьдесят лет большевизма хотя и не одолели Церковь Христову, но уничтожили в России православную культуру. Только сейчас она едва-едва начинает возрождаться. Вновь возрождаются монастыри, поднимаются из руин храмы, открываются православные учебные заведения, издательства, газеты, журналы. 80–90-е годы отмечены приходом к Церкви интеллигенции, в том числе интеллигенции творческой. В связи с этим вопрос об отношениях Православия и творчества, Церкви и культуры становится особенно актуальным.
Вопрос этот порой затуманивается двумя противоречивыми тенденциями. Первая состоит в непреодолённом интеллигентским сознанием культе творчества, оформленном, в частности, мыслителями и поэтами Серебряного века. Это то наследие, о котором мы говорим в главе «Церковь и интеллигенция».
Вторую тенденцию можно было бы назвать «околоцерковным народничеством»: это вера в то, что в Церковь можно прийти только через отказ от культуры и творчества, через опрощение. Как точно подметил протоиерей Георгий Флоровский, «до сих пор слишком многим некое народничество представляется необходимым стилем истового православия. “Вера угольщика”, или старой нянюшки, или неграмотной богомолки принимается и выдаётся за самый надёжный образец или мерило. <…> Ради благочестия принято даже теперь говорить о вере каким-то поддельным, мнимо народным, неестественным, жалостным языком. Это самый опасный вид обскурантизма, в него часто впадают кающиеся интеллигенты. Православие в таком истолковании часто обращается почти что в назидательный фольклор… И не возвращение к народу, в первобытную цельность и простоту, скорее строгий аскетический искус есть единственный путь подлинного воцерковления. <…> И не возвращение к родному примитиву, скорее выход в историю, присвоение вселенских и кафолических преданий…»[451].
Действительно, мы сталкиваемся и поныне с этими двумя мифами: один уверяет нас в том, что творчество спасительно само по себе, другой − обнаруживает в творчестве только искушение, нечистоту, грех, избежать которых можно, лишь отказавшись от всякого творчества. Стойкие приверженцы обскурантистского взгляда невольно впадают в манихейство. Не то что бы творчество было вовсе свободно от греха, но оно не свободно именно в той мере, в какой не свободно от него любое человеческое бытие, любое человеческое проявление, будь то любовь, молитва и даже самопожертвование − плевелы, засеянные лукавым, возросли повсюду (см.: Мф. 13, 25), а безгрешен лишь один Господь.
Очевидно и то, что страх перед культурой и творчеством имеет свои основания: «творческие» люди обнаруживают себя как горделивые, страстные и приверженные грехам. Но, во-первых, вовсе не факт, что именно творчество делает их таковыми. Во-вторых, творческая энергия иссякает именно в грешном человеке, и мы нередко оказываемся свидетелями утраты человеком своего таланта. В-третьих, большой вопрос: не являются ли сами обскуранты, отказавшиеся и от культуры, и от личного подвига творчества, не менее горделивыми, страстными и приверженными грехам? Известно, что предмет гордости вовсе не обуславливается своей ценностью: гордиться можно и своим невежеством, и своей глупостью, и даже своим грехом.
Дар творчества дан нам изначально, приумножение его вписано в сам замысел Божий о человеке, но дело самого человека, каким образом этим даром распоряжаться. Притча о зарытом таланте не позволяет от него отказаться даже из самых благих побуждений: «от греха подальше» (см.: Мф. 25, 14–30).
Дар творчества есть именно дар − то, что не добыто, не оплачено и не нажито человеком. Полнота этого осознания явлена в совершенном смирении человека − в святости. Путь принятия и приумножения дара лежит через Церковь. Пределы этого дара безграничны: ибо не мерою даёт Бог Духа (Ин. 3, 34). Благословение Иисуса Христа, отверзающего уста гугнивому, раскрывающего очи слепорождённому, поднимающего с постели расслабленного, воскрешающего мёртвого и приумножающего хлеба так, что ели, насытились, и ещё осталось, даёт не мерою, но столько, сколько сам человек может принять и вместить.
Единственное, что необходимо человеку, принявшему дар, для его приумножения, − это смирение. Смирение − это и есть человеческое позволение Господу (Логосу, Слову) войти и вечерять с ним (ср.: Откр. 3, 20). Послушание − это и есть согласие человека на то, чтобы приготовить место Господу. Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову (Мф. 8, 20), потому что в мире почти нет смиренных и послушных друзей Его. В своём высшем проявлении творчество и есть пребывание со Христом: преображение и обожение человека.
Так что греховно не само по себе творчество, но грешен сам человек, который грешит, узурпирует Божий дар и закрывает перед его Подателем дверь.
Тот же, кто чает Его и, наконец, чувствует Его присутствие у себя, уже не думает о том, греховно ли омыть Ему ноги и отереть их волосами своими (см.: Лк. 7, 44–46), греховно ли подать Ему пить или есть, − ликуя, он моет, и вытирает, и подаёт… И знает, что сам он − человек грешный. Так же ликует и тот, кто творит во имя творения, во имя Творца.
И лишь потом мы возьмём и оценим плоды этих трудов. Мы увидим, быть может, их несовершенство: здесь − ослабло вдохновение, и художник попытался подменить его рациональным умыслом, а здесь − поддался непреображенной страсти, тут − слукавил, там − ему изменил вкус… Но Господь даже ангелам Своим запретил выдёргивать плевелы до Судного Дня (см.: Мф. 13, 29–30)…
Культура свидетельствует о духовном состоянии человеческого сознания и породившего её общества. Анализируя основные тенденции новой культуры, сознательно или неосознанно предавшей себя в распоряжение духам века сего, православное сознание принимает её именно как свидетельство трагического разрыва современного человека с Творцом и Спасителем мира. Трезвое понимание эпохи, в которую мы живём, может предостеречь от некоторых тонких и завуалированных соблазнов, которыми переполнена современная жизнь, и хотя бы отчасти отразить её агрессивные посягательства на душу каждого человека. В этой ситуации становится особенно актуальным православное культурное делание, возрождающее православную культуру, цель которой − преображение человеческой души и мира.
Ей, гряди, Господи Иисусе! (Откр. 22, 20).
Культура есть самосознание человечества в его истории, и отвергающие культуру отвергают и историю, в которой совершилось Боговоплощение. Отвержение истории всегда чревато сектантством и ересью. Поэтому культуру нельзя отвергать − в ней надо жить и преображать её изнутри. Постмодернизм как общекультурное течение получил такое распространение ещё и потому, что православная культура пока слишком слаба. Её нельзя пересадить из прошлого, её можно возделывать лишь в настоящем. К ней нельзя прикасаться брезгливыми обскурантскими руками − она требует любви к творчеству, подвига жизни, мысли и чувства.
