Однако бравые англичане не позволили мне легко уйти. Теперь я оказался в роли лисицы, а они преследовали меня по равнине. Только в ту минуту, когда я направил коня в сторону лагеря, они поняли, что я француз, и не отставали ни на шаг. Лишь на расстоянии ружейного выстрела от наших пикетов англичане прекратили преследование. Они еще долго стояли, кричали и махали руками мне вослед. Нет, я до сих пор не считаю, что они испытывали ко мне враждебные чувства. Скорее, восхищение переполняло их сердца. Все как один желали обнять незнакомца, который проявил себя столь доблестно и отважно.
Как бригадир Жерар спас армию
Я уже рассказывал, друзья, как мы осаждали англичан на протяжении шести месяцев, с октября тысяча восемьсот десятого по март тысяча восемьсот одиннадцатого, в горах Торрес Ведрас. Именно в это время я принял участие в охоте на лису и показал англичанам, что, несмотря на любовь к спорту, ни один из них не в силах обскакать конфланского гусара. Когда я галопом примчался в расположение французских войск, с саблей, запачканной пятнами крови, боевые товарищи встретили меня возгласами восторга, в то же время и англичане вопили за моей спиной. Таким образом, я удостоился аплодисментов двух армий. Слезы выступили у меня на глазах: столько храбрецов удостоили меня своим вниманием! Англичане оказались благородными противниками. В этот же вечер посыльный англичан под белым флагом принес пакет, адресованный «гусарскому офицеру, который разрубил лису». Внутри пакета я обнаружил злополучную лисицу. В пакете также находилась записка – очень короткая, но сердечная на английский манер. В записке говорилось, что если я убил лису, то теперь обязан ее съесть. Бедняги искренне желали продемонстрировать уважение к победителю, но не подозревали, что поедание лисиц противоречит французскому обычаю. Француз не мог уступить англичанам в галантности. Я отправил трофей обратно и умолял англичан употребить лисицу как основное блюдо на завтрак.
Вот с какими благородными врагами пришлось нам иметь дело во время войны.
Вернувшись с задания, я доставил в штаб план расположения английских частей и предоставил его Массена этим же вечером. Я надеялся, что вскоре последует приказ атаковать, но к этому времени наши генералы перегрызлись между собой, как собаки. Ней ненавидел Массена. Массена терпеть не мог Жюно, а Сульт ненавидел их всех. По этой причине ничего не делалось. Продовольствия в округе становилось все меньше, а наша прекрасная кавалерия испытывала острую нехватку фуража. К концу зимы мы полностью опустошили страну. Партии фуражиров рыскали по окрестностям все дальше и дальше, но возвращались ни с чем. Сейчас даже самые отчаянные храбрецы понимали, что пришло время отступать. Я сам нехотя признал это.
Но отступление оказалось нелегким делом. Не только потому, что солдаты ослабели из-за долгого отсутствия продовольствия, а еще и потому, что врага поощряло наше бездействие. Мы не очень опасались Веллингтона. Он был отважным и предусмотрительным полководцем, но абсолютно лишенным инициативы. Кроме того, в этой опустошенной стране он не мог преследовать нас слишком быстро. Но на флангах и в тылу наших войск скопилось невероятное количество португальских ополченцев, вооруженных крестьян и прочих партизан. Эти вояки держались от нас на почтительном расстоянии в течение всей зимы. Но сейчас, когда наши лошади пали, партизаны кружились словно мухи над нашим лагерем. Жизнь солдата, попавшего к ним в руки, стоила не больше су. Я могу назвать не менее дюжины приятелей-офицеров, которые погибли от рук партизан. Счастливчиками оказались те, которые получили пулю в сердце или голову из-за ближайшей скалы и умерли мгновенно. Смерть многих была настолько мучительной, что нам запрещалось сообщать подробности родственникам. Подобные трагедии случались довольно часто и так живо трогали воображение, что стало невероятно трудно заставить людей покинуть лагерь.
Подвиги одного негодяя, партизанского вожака по имени Мануэло, наводили на наших солдат нескрываемый ужас. Мануэло был высоким, толстым человеком добродушной наружности. Его шайка скрывалась в горах у нашего левого фланга. О жестокости и грубости партизан можно написать целый роман, но Мануэло отличался от своих собратьев тем, что сумел превосходно организовать свою банду. Территория, контролируемая им, стала по-настоящему непроходимой. Мануэло добился подобного результата благодаря суровой дисциплине и жестоким наказаниям, которым он подвергал провинившихся. Эта тактика внушала ужас, но привела к неожиданным результатам, о которых я расскажу чуть позже. Если бы он не подвергнул порке своего заместителя… Но вы услышите обо всем, когда придет время.
Отступление было сопряжено со множеством трудностей, но альтернативы не было. Массена уже собрался отправлять обоз и раненых из Торрес Новас в Коимбру{141} – главный укрепленный форпост на пути назад. Однако маршалу так и не удалось осуществить задуманное: партизаны все активнее тревожили наши фланги. Одна из французских дивизий под командованием Клозеля{142}, усиленная бригадой легкой кавалерии Монбрена{143}, расположилась далеко на юге, в районе Тахо. Им следовало сообщить о нашем отступлении, иначе дивизия оказалась бы без должной поддержки в самом сердце вражеской страны. Я ломал голову над тем, как Массена удастся вступить в контакт с отдаленной дивизией. Обычные курьеры не могли пробиться сквозь расположения партизан, а небольшие отряды были бы уничтожены. Солдаты Клозеля должны были получить приказ об отступлении, иначе Франция недосчиталась бы четырнадцати тысяч своих сыновей. Я не мог себе представить тогда, что именно мне, полковнику Жерару, выпадет честь совершить поступок, который для любого другого стал бы великим подвигом всей жизни, да и среди уже совершенных мною подвигов будет таким, что еще раз прославит меня.
В то время я служил при штабе Массена. Кроме меня у маршала были еще два бравых и смекалистых адъютанта – Кортекс и Дюплесси. Они были старше меня лишь по возрасту, во всем остальном старшим был я. Кортекс, невысокий, темноволосый, очень живой и проворный, был неплохим солдатом, но с завышенным самомнением, что и погубило его. Слушая его разглагольствования, можно было подумать, что это самая героическая личность в армии.
Дюплесси был гасконцем, как и я. Он был замечательным человеком, как и все гасконцы. Мы заступали на дежурство по очереди. В то утро, о котором я говорю, дежурил Кортекс. Я видел его во время завтрака, но потом ни его, ни его лошади нигде не было видно. Весь день Массена, как всегда, был не в настроении и провел бóльшую часть времени в наблюдении за позициями англичан. Маршал ничего не сказал о задании, на которое послал нашего товарища, а нам не полагалось задавать вопросы. Этой же ночью, около двенадцати, я находился неподалеку от штаба. Маршал вышел, скрестил руки на груди и, стоя на месте, вглядывался вдаль. Это продолжалось с полчаса. Неясные очертания фигуры маршала с высокой шляпой на голове в темноте можно было принять за статую. Мне было непонятно, чего он ожидает. Наконец Массена выругался себе под нос, повернулся на каблуках и вошел в дом, громко хлопнув дверью.
