Читаем без скачивания Охотники за сказками - Иван Симонов

Намекнул, что под берегом Белояра мы как в пещере, и тут же пожалел.

Точно не поняла. Удивленно плечами передернула и сразу всю мою фантазию разбила.

— Какая же, — говорит, — это пещера, когда небо над головой? Если бы глубоко, да темнота кругом, да ходы запутанные, из которых неделю не выбраться, — тогда бы да! В пещерах глыбы с расщелинами, гранит! А это что? Трухляк. Песок да глина.

Она достает со дна Белояра большую раковину и ковыряет берег.

— Видишь — и посыпался.

Через минуту той же раковиной Нина ковыряет берег в другом месте. Следом за рассыпавшимся песком оттуда выкатывается плоский камешек. Он такой мягкий, что прекрасно пишет на белой Костиной рубашке, и нам хочется набрать писучих камешков как можно больше.

Теперь Нина, шагая впереди, только показывает нам!

— Вот один… Вот еще один.

Разыскивать опоки дело нетрудное, только надо научиться быстро оттенки разных цветов различать, чтобы сразу видеть, где зеленая плесень, где ржавчина или обыкновенный камешек, а где опока. Помаленьку разбираться начинаем. Набиваем карманы мягкими кругляшками. Ими без цветных карандашей можно любую картину нарисовать.

Зинцов особенно старается. Наполнив карманы, он начинает совать камушки за пазуху. Никогда раньше Ленька не был такой захватистый.

Возвращаемся на свою новую квартиру обладателями огромных сокровищ. Зинцов еще с улицы заглядывает в окошко дома.

— Павлуша, ты не спишь?

Для Павки Дудочкина в комнате лесного инженера поставлена вторая, маленькая койка. Нас втроем бабушка Васена в комнатушку рядом поселила. Ночью Павка в отдельности от нас спит. Даже днем бабка не дает нам особенно долго гостить у него. Боится, как бы повязки не растрепали, руки не повредили.

На этот раз бабушки в комнате не было, а Василий Петрович никого не упрекал за посещение друга. И сейчас он подал голос со своей койки:

— Соскучились? Ладно, идите. Только чтобы тихо.

Коридором мы бегом, а через порог комнаты на цыпочках. Возле Панкиной койки Зинцов выдергивает гимнастерку из-под брюк, и на пол густо сыплются писучие камешки. Павка глядит обрадованно, благодарит Леньку глазами, а руки вытянуть из-под одеяла не решается. Бабка Васена строго наказала, чтобы руками ничего не брать. Да если и не запретила бы — все равно они марлей до концов пальцев укручены.

Дудочкин только на локоть оперся, чтобы рассмотреть получше рассыпавшиеся по всему полу разноцветные опоки.

— Где это взяли?

— Тебе принес.

— Так много?

— Над речкой их видимо-невидимо!

И Ленька в дополнение сыплет горстями камешки из карманов.

— А куда мне их положить?

— Под подушку спрячем. Давай я спрячу. Когда нет бабки Васены — глядеть будешь… Знаешь, как они пишут замечательно! — и Ленька в доказательство проводит длинную желтую полосу по своим черным штанам.

— Хочешь, мы тебе струганую доску принесем? На ней хорошо получаться будет.

— Доску не надо, — говорит Павка. — За доску бабушка и меня и тебя ругать будет. Гулять дольше не пустит.

— Ладно, тогда не принесем. А то можно бы… А цветов нарвать не надо?

До приезда на Белояр мы видели только, как Ленька задирать да подтрунивать над друзьями умеет. Павке больше всех от него доставалось. А уложили друга в постель — Зинцов совсем переменился, готов у Дудочкина хоть на посылках служить, только бы он скорее выздоравливал.

Не зря, видно, говорила Надежда Григорьевна, что не надо только Зинцова чураться да придираться по каждому пустяку — дружба незаметно явится. Может быть, это и есть дружба, что Ленька о своем приятеле так заботится?

А он пригоршнями начинает перегружать писучие камешки с пола под подушку Павки.

— Себе оставь, — говорит Павка.

Здесь еще хватит, — явно преувеличивая скромные остатки, хлопает Ленька по своим отощавшим карманам. — Долго тебя бабушка под замком держать думает?

Через недельку, сказала, гулять пустит, если руки беречь буду.

Ты осторожнее. Поддержись пока. А там мы свое наверстаем, — многозначительно подмигивает Ленька, и грустный Дудочкин улыбается.

— Поддержусь как-нибудь.

Трудно Павке. Распухли у него руки, и теперь он совсем как без рук. А Василию Петровичу и того труднее. Лежит как пласт. Даже когда разговаривает — только губами шевелит, а сам не повернется.

— Бабушка идет, — предупреждает он, поведя глазами на окно.

И все мы отодвигаемся от койки немного в сторонку.

Бабушка входит и садится у постели Туманова. Сухонькой и подвижной, по-детски маленькой рукой она щупает разгоряченный лоб больного, мягко отводит в сторону прядки волос.

Василий Петрович лежит на спине, прикрытый поверху только легонькой простынкой. Голова повернута так, чтобы видеть комнату. Щеки зарумянились, и на одной из них густо проступает багровый рубец — память, что «беляки рубали, да высоко взяли». Отяжелевшие веки беспокойно и часто вздрагивают.

К вечеру у Туманова начался бред.

— Опять загорелся, — слышим мы из соседней комнаты беспокойные бабушкины слова.

Она принесла с собой свежей мяты и укладывает к изголовью больного, чтобы ему дышалось глубже.

— Ничего, ничего, хворь пройдет, здоровье останется. Выдыхай из себя жар, — успокоительно советует она Василию Петровичу.

Но Туманов, кажется, не слышит этих слов.

— Нина, голубушка, — зовет бабка Васена «королеву», — будь умницей, сбегай в мою хибару. Принеси настой крапивы-жегалки. В черной бутылке он. Да достань еще из-под пола огурца соленого.

Дальше следует бабушкино поручение своей молодой помощнице:

— Крапивная настойка от обжигу хороша; соленый огурец жар от головы оттягивает. В разрез ядрами огурцом лоб вкладывают. Волосатый овощ жажду тушит… Беги, голубушка. Беги побыстрее!

Серенькое платье мелькает мимо окон, а через несколько минут «королева» уже возвращается с граненой черной посудиной и солеными огурцами в маленьком глиняном блюдце.

Несмотря на целебное питье и старанья бабушки Васены утишить жар, ночью Василий Петрович бредил. Лежа на широком соломенном матрасе в своей комнате, мы слышали, как он громко звал деда Савела, кричал, чтобы ловили поджигателя, и скрипел койкой, порываясь соскочить с постели.

А бабка и ночью не покидала больного: шептала ему что-то в темноте, уговаривала успокоиться.

На рассвете Василию Петровичу стало легче. Когда мы заглянули в комнату, он мирно спал. Рядом на табуретке сидела утомленная ночными заботами лекарша и, опираясь маленькими ладошками о колени, тоже спала, клоня книзу голову в темном шерстяном полушалке. Но стоило чуть скрипнуть половицей, как бабка подняла голову, посмотрела на нас светлыми, совсем не заспанными глазами и предупредительно погрозила пальцем: «Тихо! Чтобы не шума рк ну ть!»