Я совершенно растерялась, не зная, что предпринять дальше. Упёрлась руками в грудь мужчины, но как-то рефлекторно, без особой настойчивости. А вскоре вовсе забыла, что хотела сказать или сделать, потому что губы его оказались… настолько мягкими, осторожными, но вместе с тем неожиданно уверенными и настойчивыми, что не ответить было решительно невозможно.
Я увлеклась новым ощущением и напрочь забыла, где нахожусь. И, что-то подсказывало мне, господин подполковник тоже увлёкся; потому что я давно уже успокоилась, если именно этого он добивался, но поцелуй не прекращался.
Ох, Глера, шутница-злодейка!
Мне доводилось раньше целоваться. Я даже бывала в те моменты в тех людей влюблена; или, может быть, просто думала, что влюблена. Да, это, бесспорно, бывало приятно, но подобных эмоций я не испытывала никогда.
Мне хотелось полностью раствориться в ощущениях. Не думать больше ни о чём, не чувствовать ничего, кроме прикосновений горячих жадных губ, удерживающих меня на весу сильных рук и тепла чужого тела. Я обнимала за плечи свою так неожиданно ставшую реальностью мечту, запускала пальцы в чёрные короткие волосы, мельком отмечая их неожиданную мягкость, и ничто в целом мире меня больше не интересовало.
Мы целовались увлечённо и самозабвенно, не задумываясь ни о причинах, ни о последствиях. И боги знают, сколько бы это продолжалось, и чем бы всё закончилось, но отрезвил нас, как в сказке, тихий бой часов на стене.
Мы одновременно вздрогнули, очнувшись. Разрушитель не то поставил, не то уронил меня на пол, бессильно опустив руки. Я сползла по нему, но собственным подгибающимся ногам довериться не рискнула, и обеими руками уцепилась за не потерявшего устойчивость мужчину. Было очень приятно спрятать на широкой твёрдой груди своё пылающее от стыда и удовольствия лицо. Через несколько мгновений, когда я уже почти уверилась в мысли, что обнимаю не живого человека, а странную статую с торопливо, в такт моему, колотящимся сердцем и сбивчивым дыханием, господин подполковник отмер и осторожно обнял меня. Также неловко, как тогда в переулке, но мне стало невыразимо хорошо и уютно, когда тепло большого сильного тела и запах уверенного спокойного мужчины окутали меня со всех сторон. Хотя в этот конкретный момент я готова была поклясться, что уверенности в нём нет и на медяк.
— Что это было? — наконец, нарушая тишину, сумела тихонько проговорить я куда-то ему в подмышку.
— Понятия не имею, — с нервным смешком отозвался следователь. — Изначально предполагалось как успокоительное средство; я где-то слышал, что это самый действенный и радикальный способ переключения разбушевавшейся женщины на более мирный лад. Будем считать, первые полевые испытания прошли успешно, хотя и… с непредвиденными последствиями, — он опять иронично хмыкнул. — Но для чистоты результата требуется серия экспериментов.
Кажется, за шуткой он пытался спрятать собственное смятение. Но я всё равно почувствовала ни с чем не сравнимое облегчение и робкую надежду. Я была совершенно не против продолжения… экспериментов, и то, что хотя бы в этом вопросе Разрушитель со мной согласен, несказанно радовало.
Наконец, мужчина не выдержал и подался назад, опускаясь обратно в кресло. Я попыталась смущённо отпрянуть, но вновь не успела, и к собственному громадному удивлению и удовольствию обнаружила себя сидящей на коленях господина следователя.
— И как мы это объясним? — уже несколько уверенней проговорила я.
— Кому? — тихо хмыкнул мужчина.
— Наверное, в первую очередь, себе, — я шумно вздохнула. Хотелось молча насладиться уютом и такой неожиданной подвижкой в, казалось бы, безнадёжном деле, но включился рассудок, а вместе с ним — неуверенность в себе и окружающих.
Зирц-ай-Реттер молчал очень долго. Я решила, что он вообще не ответит, начала подозревать, что мужчина просто задремал, и даже собралась это проверить, когда он вдруг подал голос.
— Тахир говорил тебе, у Разрушителей всегда проблемы с эмоциями, а у меня после войны их не было вовсе. Ни эмоций, ни каких-то желаний и стремлений; всё механически, по привычке. Это не доставляет особенных неудобств, но кажется довольно странным: знать, что вот сейчас ты должен испытывать вполне понятные и конкретные ощущения, но не чувствовать ровным счётом ничего. Сложно объяснить человеку, никогда не сталкивавшемуся с подобной проблемой, как на этом фоне выглядят вдруг появившиеся стремления и эмоции. Особенно когда все Целители, включая Тахира, перестали надеяться на моё окончательное выздоровление. Тогда, на улице Белого ветра, когда ты заплакала, вцепившись в мою рубашку… это было самое настоящее чудо. Мне захотелось тебя защитить, и это не было чувством долга. Но те эмоции даже мне самому сейчас кажутся бледными и тусклыми на фоне нынешних. Чем дольше я с тобой общаюсь, тем живее себя чувствую. И здесь твой великий кровник тоже угадал: я действительно не планирую упускать этот шанс, и за свои эмоции буду держаться очень крепко. Потому что сейчас я понимаю, насколько неполноценным и неправильным было моё существование последние годы. Более того, мне теперь кажется, эти чувства гораздо ярче даже тех, что были в молодости, до войны.
— И что ты чувствуешь? — с замиранием сердца спросила я, когда он замолчал, то ли утомившись длинным монологом и взяв передышку, то ли вовсе закрывая тему. Впервые осознанно обратилась к нему на «ты», и даже затаила дыхание в ожидании ответа.
— Понятия не имею, — после нескольких секунд молчания, показавшихся мне бесконечными, хмыкнул он. — В этом ещё предстоит разобраться. Но… эти ощущения сложно назвать неприятными, — с явно звучащей в голосе усмешкой добавил Разрушитель. Почему-то от такой искренности на душе стало легче.
— Знаешь, говорят, утро вечера мудренее, — насмешливо проговорила я через несколько секунд. Когда насущный вопрос был благополучно разрешён, появилась возможность вернуться к прерванному разговору. Дагор демонстративно шумно вздохнул, а я прыснула со смеху; неужели он думал, что я забуду об изначальной теме беседы, и ему удастся вернуться к своим документам? Нет уж, после всего произошедшего и сказанного заботу о здоровье одного бестолкового Разрушителя я считала своим святым долгом!
— Ладно, радуйся, ты достучалась до моего разума, — отмахнулся он. Осторожно выбравшись из кресла, усадил меня на освободившееся нагретое место. Собрался уже направиться к дивану, но потом, будто опомнившись, склонился, легко коснулся губами моих губ в коротком бережном поцелуе, и только после этого действительно лёг спать.
А я ещё долго сидела, неподвижно пялясь в темноту и пытаясь согнать с лица бессмысленную, но очень счастливую улыбку. Неужели Тахир оказался прав, и у так странно начавшегося чувства есть будущее?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
