Да, план превосходный. Жаль только, что она облагодетельствует молодую графиню – избавит ее сразу от мужа – урода и от его ублюдка.
Когда она вошла в кухню, немного молока выплеснулось из ведерка на пол. Это заметила остроглазая кухарка, обдиравшая острым ножом кролика, и сразу недовольно заворчала:
– Эй ты, недотепа, набрызгала мне тут на пол! Подотри немедленно.
Фейт охотно выплеснула бы на пол все молоко И надела ведерко на голову старой ворчуньи, но ей приходилось помалкивать.
Она быстрым взглядом оглядела кухню и увидела вход на лестницу черного хода, которая вела, очевидно, в комнаты хозяев – сейчас по этой лестнице поднималась служанка с подносом. Фейт бросила взгляд на кухарку, около которой на столе был разложен целый набор остро отточенных кожей, – вот и оружие!
По спине и между грудями Фейт стекал пот, от нее дурно пахло. «Вот бы принять ароматическую ванну, – думала она. – Но надо достигнуть цели, и, может быть, как раз сегодня благоприятный вечер: кухонные служанки толковали о парадном обеде для гостей, родителей Кэмерона. А лестницу она приметила. Захлопотавшаяся с праздничным ужином кухонная челядь с ног собьется, и в суматохе, а может быть, когда все в доме уже заснут, она украдет ребенка. Ей удастся, она уверена».
Чарити зашнуровала на Маризе корсаж элегантного шелкового розового с кремовым платья. Мариза глубоко вздохнула, чтобы шнуровка была туже и обрисовывалась высокая грудь. Это было платье для придворных приемов, но Мариза поставила себе за правило тщательно одеваться дома, а сегодня ей хотелось быть красивой как никогда.
Мариза стояла перед зеркалом, в глубине которого отражалась большая кровать – щеки молодой женщины вспыхнули при воспоминании о минувшей ночи, проведенной на этой кровати.
Вдруг Мариза лукаво улыбнулась – ей пришло в голову, не одолжить ли Брайенне бабушкину книгу. Как-то кузина ее воспримет?
– Мариза…
Она обернулась. В дверном проеме, опираясь на палку с серебряным наконечником, стоял Кэм. Мариза кинулась к нему, и руки мужа обвились вокруг ее стана, голодные губы жадно потянулись к ее губам. Глаза Маризы засветились радостным ожиданием, но Кэм, неровно дыша, разомкнул объятия. Проклятье, он так желал ее, и зеленые глаза сияли так призывно.
В них обоих горела ярким пламенем страсть, обоих сжигала любовная лихорадка. Мариза была для Кэма мечтой и реальностью, богиней и женщиной, сиреной – искусительницей и святой. Его женщиной. Его любовью.
Его прежнее «я», циническое и распутное, насмешливо улыбнулось бы при слове «любовь». Для прежнего Кэма любовь была общеупотребительным словом, которое легко произносилось и легко забывалось;
Теперь, познав глубины любви, он считал свою прежнюю сексуальную жизнь презренной и ничтожной. Как он жалел, что нельзя отложить обед хотя бы на час. Он мог бы провести этот час в объятиях Маризы, лаская и любя, познавая ее все глубже, такую страстную и женственную.
Мариза нежно погладила щеку Кэму и закрыла пальцами его губы; он схватил указательный палец и стал его сосать, покусывая.
Мариза радостно рассмеялась, не замечая, что Чарити стоит у дверей.
– Обед ждет нас, муж, – сказала Мариза, отняв палец.
Кэм показал в глубину комнаты и прошептал:
– И постель ждет нас, жена.
– Тогда давайте поторопимся, – сказала Мариза, беря его под руку, – потому что, завершив первое, мы сможем перейти ко второму.
Проходя через отделанный панелями холл к широкой лестнице, Кэм и Мариза встретили своих родителей, идущих об руку из другого конца дома. Супружеские пары обменялись улыбками и вежливыми замечаниями о нарядах дам, но чувствовалась какая-то скованность, натянутость, и это, скрытое от глаз, таилось в отношениях между сыном и матерью.
Кэм посмотрел на Аланну и увидел в ее взгляде все тот же мучительный вопрос – может ли он когда-нибудь простить ее вину? В детстве и юности Кэм поклонялся матери, считал ее совершенством, тем больнее было разочарование. Сейчас угол зрения изменился – Кэм видел в матери обыкновенную женщину со всеми женскими и человеческими слабостями. Он уже мог понять ее, но не знал, сможет ли простить страшную вину, предательство. Но Мариза изменила Кэма, сердце его смягчилось после того, как она омыла его своей любовью, приняла его со всеми ужасными метами перенесенных страданий. После этого отошло в прошлое предательство матери, он мог не думать о нем. Мать ранила сердце сына, но другая женщина исцелила его. Теперь он может и хочет забыть о прошлом, и это тоже дар Маризы. Он нежно улыбнулся сияющей радостным взглядом зеленых глаз жене и, повернувшись к Аланне, спросил:
– Могу я сопровождать вас в столовую, мама? Голубые глаза Аланны наполнились слезами, она сморгнула их и сказала, отпустив руку мужа:
– Я очень рада, Кэмерон… Кэм протянул ей правую руку:
– Тогда пойдемте.
Рука Аланны, скользнув по бархатному рукаву камзола, ощутила раздробленные кости изуродованной руки. Но за годы страданий сердце матери укрепилось, и она бережно опустила свои легкие пальцы на искалеченную кисть руки Кэма. Она была счастлива, что сердце сына смягчилось, она знала, что его изменила любовь к женщине, которая смотрела на ее сына сияющим взглядом. Аланна была признательна Маризе за любовь к ее сыну и спокойствие души, которое она ему возвратила, и за то, что она, вольно или невольно, изменила его отношение к матери. Мать и сын начали спускаться по лестнице, Энгус и Мариза следовали за ними. Энгус с довольным видом усмехался в свою густую бороду.
– Вы изменили моего сына к лучшему, – тихо сказал он Маризе.
Она отрицательно качнула головой, но Энгус настаивал:
– Да, лесси, это так. Я вновь вижу в нем доброго мальчугана, каким он был прежде. – К изумлению Маризы он положил ей на плечи свои огромные ручищи и звонко поцеловал в обе щеки. – Я люблю своего сына и хочу видеть его счастливым.
– И я тоже, – отозвалась Мариза.
– Когда он сказал мне, что берет жену по королевскому выбору, да еще англичанку, я очень сомневался. Но теперь я вижу, что вы вовсе не хилое создание, как я себе вас представлял. Вы моего сыну под пару! Бьюкенены всегда любили отвагу и пылкость, особенно в своих женщинах!
– И Фицджеральды ценили эти качества, особенно в своих мужчинах! – отрезала Мариза.
Грузное тело Энгуса затряслось от смеха.
– Ну, лесси, – сердечно воскликнул он, – ты – в самом деле женщина, созданная для моего сына!
– Единственная женщина, – дополнила Мариза. Она всегда брезгливо относилась к легким нравам королевских придворных и была рада, что они с Кэмом почти не будут жить в Лондоне.
