Читаем без скачивания Мозг Тонкая настройка. Наша жизнь с точки зрения нейронауки - Питер Уайброу

Идеи Смита, Дарвина и фон Хайека имеют много общего. Концептуальная нить, связывающая понимание социального порядка и эволюционную биологию, заключается в способности сложных биологических систем, свободно взаимодействующих с существующими обстоятельствами, к естественной организации, адаптации и установлению равновесия. Джон Кей, британский экономист, сделавший обзор организованной обществом «Мон Пелерин» встречи на Галапагосских островах для Financial Times, описывает эволюцию как комплексный процесс, который позволяет «построить крайне сложные и эффективные системы без чьего-либо постороннего вмешательства».

Хайек называет такие спонтанные самоорганизующиеся и самокорректирующиеся системы системами расширенного порядка. В биологическом мире условия среды производят естественный отбор из ряда физических характеристик и типов поведения, обеспечивая оптимальную приспособленность и, следовательно, выживание живых организмов. Аналогичным образом в социуме, в том числе в рыночных системах, адаптивные стратегии возникают из поведения большого числа людей, выбирающих варианты, лучше всего соответствующие их личным возможностям и коллективным потребностям. И в том и в другом случае системы расширенного порядка появляются и развиваются в динамическом танце вариантов и отбора — без помощи всемогущего Создателя. Однако между биологическим миром и человеческим обществом есть различия в динамике организации и поддержания систем. Два из них имеют для нас наиболее важное значение, если мы хотим верно определить свое место в общем мировом устройстве.

Первое отличие, уже упомянутое в начале этой главы, — разница в скорости адаптации. Говоря простым языком, в биологической эволюции любого организма, в том числе человека, генетические вариации и приспособленность к условиям среды создаются спонтанными мутациями. Поэтому мы в той же степени не способны влиять на ход нашей биологической эволюции, как галапагосские вьюрки или любые другие создания. Биология человека, если мерить продолжительностью жизни одного поколения, развивается медленно.

С другой стороны, общественные и технологические достижения развиваются достаточно быстро. Каждое поколение людей передает следующему ценные знания и поведение, формируя культурное наследие. Со времен эпохи Просвещения и начала добычи ископаемого топлива наша социокультурная эволюция движется вперед особенно большими шагами, намного опережая биологическую адаптацию.

Второе важное отличие, отмеченное фон Хайеком, заключается в том, что, хотя свободное рыночное общество динамично и открыто в своем функционировании, оно не обладает свободой самоорганизации. Хайек утверждает, что, по мере того как сообщество, вышедшее за пределы связей между родственниками и ближайшими соседями, растет в размерах и масштабе, оно все больше скрепляется не только личными интересами и привязанностями, но и культурными правилами и ритуалами, которые люди перенимают друг от друга и передают следующим поколениям. Согласно Хайеку, между инстинктами и разумом помещается «традиция» (то, что я в этой книге называю интуитивными привычками), и она поддерживает общественный порядок. В ходе культурной эволюции, сознаем мы это или нет, приобретенные нами привычки играют свою роль в формировании структуры общества. Но, как мы узнаем далее, традиции порой бывают весьма неподатливыми, ограничивая нашу способность к адаптации, когда она нам необходима.

* * *

Мозг настраивается на преобладающие условия существования с помощью привычек. Или, говоря более точно, мозг настраивает себя, приобретая привычки. Такая досознательная настройка, как вы помните, способствует эффективности рефлекторных реакций, и она необходима в повседневной жизни. Однако за рамками стандартных повседневных задач привычки могут быть как благословением, так и проклятием — в зависимости от гибкости имеющейся настройки. Без намеренной и сознательной оценки часто бывает сложно отличить адаптивные привычки от тех, что ограничивают наши возможности. Это объясняется тем, что традиции и привычки на уровне интуиции связывают нас с прошлым опытом, затрудняя поведенческие изменения.

Биологические особенности, которые мы приобрели в ходе эволюции, усугубляют проблему. У эволюции нет плана; она просто выбирает лучший доступный вариант из тех, что были полезны в прошлом. Это может оказаться весьма вредным для человека в тех случаях, когда, например, культурные обстоятельства подкрепляют наше внутреннее инстинктивное стремление хвататься за возможность быстрого получения выгоды вне зависимости от долговременных последствий. В результате — как мы можем наблюдать в современном обществе изобилия — мы, близоруко стремясь к вознаграждению, заключаем сделку с дьяволом и получаем эпидемию ожирения, финансовые злоупотребления и полное игнорирование будущих проблем.

Сегодня одной из разрушительных для здоровья и устойчивости общества привычек стало то, что мы смешали показатели экономического роста с идеей прогресса и общественного благополучия. Это не всегда было так. Согласно Оксфордскому словарю английского языка, прогресс — это движение вперед или переход к лучшему состоянию; именно в этом понимании он служил вдохновляющей идеей западной цивилизации со времен Просвещения. Целями, к которым должно стремиться общество, стали считаться свобода, терпимость, равенство возможностей и социальный порядок. Каждое техническое достижение, каждый шаг на пути к новым знаниям, каждый усовершенствованный инструмент должен был приближать нас к идеалу и счастью; прогресс зависел от человеческой свободы и воли. Сейчас эта путеводная звезда постепенно гаснет перед нами. Прогресс все больше определяется экономическими терминами и становится просто синонимом увеличения производства товаров и оказания услуг.

В этой схеме объективным показателем прогресса становится валовой внутренний продукт (ВВП), отражающий ежегодный рост внутренней экономики страны. В утверждении, что благополучие повышается при наличии доступных денег, необходимых для обеспечения достойного существования, конечно, есть смысл, и многочисленные исследования, проведенные в разных странах мира, позволяют предположить, что при повышении дохода до уровня примерно $10 000 в год на человека это действительно так. Однако за пределами этой отметки картина вырисовывается неоднозначная. Так, в 2013 г. ВВП Соединенных Штатов составил $15,8 трлн, что в пересчете на душу населения составляет $53 143. Более 70% ВВП, $11,501 трлн, приходится на долю личных потребительских расходов. Тем не менее, несмотря на этот рост доходов и расходов, показатели субъективного уровня благополучия, например личное счастье, практически не меняются в США начиная с середины 1960-х гг., когда средний доход на душу населения был примерно втрое меньше, чем в 2013-м.

В Америке шопинг — это традиция. Объективные свидетельства того, что счастье невозможно купить за деньги, мало влияют на поведение людей в магазине. Потребительские расходы были и остаются основной движущей силой экономического роста в США на протяжении десятков лет, достигнув в 2007 г., накануне финансового кризиса, рекордных 75% ВВП. Более того, когда последовавшая за кризисом рецессия заставила людей затянуть пояса, а получить кредиты стало гораздо труднее, начало увеличиваться социальное неравенство. Американское общество раскололось на «имущих» и «неимущих». В этом нет ничего удивительного. Уже за десять лет до этого большинство американских граждан, участвовавших в соцопросах NBC News и Wall Street Journal, говорили о том, что страна «движется неверным курсом». Основным результатом этого общественного недовольства стало усиление идеологической пропаганды. «Что случилось со стремлениями и духом нашей страны?» — спрашивал весной 2014 г. журналист New York Times Фрэнк Бруни. Хотя США оставались на тот момент самой богатой страной мира по показателю ВВП, две трети американцев считали мировым экономическим лидером Китай. Также становится очевидно, как я уже упоминал, что в Европе растет социальная мобильность, в то время как качество образования в американской школьной системе отстает от качества образовательных систем многих развитых стран. В свою очередь, Вашингтон на фоне внутренних разногласий призывает вернуться к домашнему производству и укреплять доверие потребителей. «Чайная партия» набирает очки. В воздухе висит ностальгия.

Я, возможно, несколько карикатурно изобразил ситуацию, чтобы проиллюстрировать свою основную мысль. Показатель ВВП больше не в состоянии отражать растущую неуверенность в завтрашнем дне многих представителей среднего класса, так же как он не способен дать представление о трудностях, с которыми нам предстоит столкнуться. Он никак не разделяет количественный и качественный рост: это очевидно следует хотя бы из того, что расходы на здравоохранение в США по сравнению с другими развитыми странами увеличиваются, а исход при многих болезнях оказывается неблагоприятным. Точно так же игнорируется состояние окружающей среды и проблемы устойчивости: если фермер сохраняет семена для следующей посевной, это нигде не регистрируется; живой лес вносит вклад в ВВП только после того, как становится мертвым и распиленным на древесину; ценность рыбных запасов измеряется в тоннах пойманной рыбы, как будто ее запасы бесконечны. Аналогичные претензии можно предъявить в отношении сохранения водных и почвенных ресурсов, добычи сырья и т.д. и т.п.