День между тем клонился к вечеру, когда заговорщики с еще окровавленными руками пришли на Капитолий. Вскоре туда явился и Цицерон. Он поздравил заговорщиков с победой и сказал, что разделяет их радость, и предложил тут же, на Капитолии, созвать заседание сената. Но большинство склонялось к переговорам с Антонием, ведь он был носителем высшей законной власти, хоть и получил консульские полномочия от убитого тирана. И это вытекало из сложившейся обстановки. Широкой народной поддержки не было, поэтому пришлось нанимать толпу, чтобы она сочувствовала им хотя бы за деньги, а кроме того, в столице было полно ветеранов Цезаря, понаехавших сюда для проводов своего любимого полководца в Парфию. Боялись они и того, что верный цезарианец Лепид введет в город войска.
Посланные к Антонию люди просили не обострять ситуацию, не накалять ее до всплеска очередной гражданской войны и учесть, что заговорщики убили Цезаря не из личной ненависти, а из любви к отечеству. Антоний ответил в том смысле, что он тоже ничего не станет делать из личной ненависти, а все эти вопросы будут обсуждены сообща на завтрашнем заседании сената.
А сам тем временем под покровом ночи отправился в дом Цезаря и уговорил вдову Цезаря Кальпурнию передать ему на хранение, как консулу, все бумаги и записи покойного мужа, а также всю наличность в размере ста миллионов сестерциев. Это была немалая сумма, и предназначалась она вовсе не ему, а Гаю Октавию, но завещание еще не было вскрыто и обнародовано. В государственной казне на то время хранилась также большая сумма в размере семисот миллионов сестерциев, так что на данном этапе Антоний мог диктовать свои условия и фактически становился преемником убитого диктатора.
Утром шестнадцатого марта стало очевидно, что народ безмолвствует, реагирует на смерть Цезаря с болью и сочувствием и убийц его скорее осуждает, чем приветствует, несмотря на то, что Брут выступил перед толпой с большой речью, где обвинил Цезаря в тирании, узурпации, в нарушении законов предков, в том, что он превратил граждан в рабов и так далее.
На состоявшемся день спустя заседании сената его члены уже не представляли собой послушного большинства, ситуация изменилась, и перед ними встал вопрос выбора между восстановлением республики или признанием статус-кво того устройства государства, каким оно стало благодаря политическим реформам Цезаря. Заговорщики на заседание сената не явились, опасаясь, что их могут признать врагами народа. Для них все очевиднее становилось, что их дело практически провалилось, хоть они и сумели убить тирана.
Большинство сената в той или иной степени сочувствовало заговорщикам, поэтому уже в начале заседания стали раздаваться голоса, чтобы тут присутствовали и тираноубийцы. Антоний не возражал. Он знал, что они побоятся прийти. Наиболее ретивые республиканцы требовали для убийц звания «благодетелей» и соответствующих их заслугам наград от государства. Более трезвомыслящие полагали, что хватит с них и того, что их самих не предадут казни, а помилуют. В конце концов вопрос стал ребром: признавать Цезаря тираном или нет?
Но прежде, чем это было поставлено на голосование, Антоний выступил с речью и напомнил собравшимся, что если сейчас будет принято решение о признании Цезаря тираном, то, по закону, все его распоряжения надо считать недействительными, а это значит, что многие сидящие тут сенаторы автоматически лишаются тех должностей и привилегий, какие они получили от Цезаря, который к тому же перед отъездом на войну распределил все высокие должности, в том числе и жреческие, на пять лет вперед. Если они хотят от этого «добровольно отказаться», то пусть голосуют за признание Цезаря тираном. Он сказал еще, что «если мы признаем, что он был тираном, правящим силой, то и тело его должно быть без погребения оставлено и выброшено за пределы отечества, а все же им сделанное аннулировано, а это, чтоб указать границу, как я полагаю, простирается на весь мир».
После этого выступления консула все как-то попритихли, понимая, что Антоний прав: надругательств над покойником народ не допустит, а отказываться от новых, завоеванных Цезарем провинций, то это вообще в сознание не укладывается, да и к тому же кое-кто из них как раз и получил в управление новые земли. Поэтому стали раздаваться голоса, что надо утвердить все распоряжения, а не подвергать себя риску новых выборов с непредсказуемыми последствиями. Большинство стало с этим соглашаться, ведь никому не хотелось быть отброшенным от корыта, из которого они досыта хлебали при Цезаре. Любопытно, что больше всех горячился Долабелла, молодой еще человек, назначенный Цезарем вторым консулом на оставшееся время года в связи со своим предполагаемым (но так и не состоявшимся по причине смерти) отъездом на войну. Уж ему-то никак не светило стать консулом на вновь объявленных выборах, хотя бы потому, что ему было только двадцать пять лет, а по закону консулом можно было стать лишь в возрасте сорока трех лет. Этот молодой двурушник еще вчера на митинге поздравлял и хвалил заговорщиков и уверял, что он с ними заодно. Таких, впрочем, в сенате было немало. Поэтому решено было не признавать великого и гениального Цезаря тираном.
Да, но что делать с заговорщиками? В этом случае их надо признать государственными преступниками, и им грозила судьба сообщников Катилины, казненных по воле тогдашнего консула Цицерона.
Но Цицерон есть и сегодня. Вот он сидит, хоть и изрядно постаревший, но не утративший еще молодого задора, ораторского запала и политической прыти. Пусть он возьмет слово, ведь во времена Катилины ситуация была похожей, тогда государство тоже могло рухнуть в одночасье от лихоимства преступных заговорщиков.
Старик, конечно, не заставил себя упрашивать. Он предложил помиловать заговорщиков, амнистировать – ведь они убрали диктатора все-таки с благородными целями восстановления республики – и вместе с тем утвердить все постановления и распоряжения Цезаря и признать их законными. Более того, те начертанные рукой великого государственного деятеля черновики новых законов, найденные Антонием, тоже следует утвердить и оформить в виде законодательных актов.
Надо ли говорить, что такое решение устраивало всех, оно было по пословице – «и волки сыты, и овцы целы». Цицерон позже признавался, что сделал такое предложение потому, что «боялся побежденных», зная заранее, что все станут «рабами записной книжки Цезаря». Цицерон, надо сказать, никогда не отличался политической прозорливостью и, как плохой шахматист, не видел вперед далее чем на два хода. Анализ предыдущих событий его ничему не научил. Это прошедшее тогда в сенате предложение Цицерона станет прямой причиной новой гражданской войны, как мы увидим ниже, а ему самому это будет стоить головы в самом прямом смысле.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
