— Ты делаешь меня счастливым, — прошептал он в волосы Стерлинга, нащупав губами его ухо. Его рот слишком долго был занят поцелуями и довольными стонами, и слова выговаривались как-то странно. Целоваться куда проще. — Ты… ты хотел услышать это от меня?
Ответ Стерлинга был нежным и теплым, таким же, как его рука на талии Оуэна под задранной рубашкой.
— Боже, да. Конечно. А кто бы не захотел? — Кончик его языка лизнул Оуэна в уголок рта. — Я хочу делать тебя счастливым, — выдохнул он.
— А я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказал Оуэн. Это уточнение показалось ему важным, хоть он и не мог ясно мыслить, когда Стерлинг был так близко, абсолютно расслабленный и такой сладкий. Боже, такой сладкий… под всей его наглостью и издевательскими ухмылками, высокомерием и нахальством, которые выводили Оуэна из себя и искушали, Стерлинг был таким…
Поток без конца повторяющихся несвязных мыслей внезапно прервался из-за незнакомого рингтона. Оуэн вздрогнул, испуганный и недовольный тем, что им помешали.
— Это твой телефон?
Глупый вопрос на самом деле, к тому же голос Оуэна прозвучал чересчур резко — в конце концов Стерлинг не виноват, что ему позвонили, — но громкая, излишне радостная мелодия произвела на него эффект ледяного душа.
— Черт… это мама, — сказал Стерлинг, пытаясь сесть и выгибаясь, чтобы вытащить мобильник из кармана; он чуть не заехал локтем Оуэну в живот и, пробормотав: — Извини, — открыл раскладушку. — Мам? Все в порядке? Да.
Он замолчал, слушая голос матери в трубке. Стерлинг выпрямился, отчего покрывало сползло с колен Оуэна, но он не двинулся с места.
— Но это же не значит, что вы должны… хорошо, но… мама, ты можешь хотя бы попытаться… но… — Стерлинг встал, набросив покрывало на ноги Оуэна, и остановился в дверях гостиной. — Ладно, отлично, но ты хотя бы передашь Джастине, что я…
Он замолчал, его плечи опустились. Несколько секунд спустя он повернулся, на его лице застыла невеселая, какая-то блеклая улыбка.
— Она повесила трубку.
— Твоя мать… — Оуэн заставил себя замолчать и тщательно стер с лица удивление. Судя по тому немногому, что говорил Стерлинг, они с матерью были близки, и столь резкий разрыв оказался для него полной неожиданностью и явно выбил из колеи. — Так зачем она звонила? Что случилось? — Он откинул покрывало, но не стал подниматься, неуверенный, нужно ли Стерлингу сейчас его утешение. Когда тебе хочется спустить пар или закричать, чужие объятия лишь раздражают, а Оуэн еще не слишком хорошо читал чувства Стерлинга.
— Она просто хотела дать мне знать, что отец ввел новое правило: теперь ей нельзя звонить мне, поэтому от нее и не было вестей эти два дня. Она хотела убедиться, что со мной все в порядке. — Стерлинга, похоже, такой поворот не слишком удивил, что казалось странным, хотя, может, он просто еще не до конца осознал случившееся? — Все нормально. Он всегда был таким. Следовало этого ожидать. Досмотрим фильм, хорошо?
Он вернулся к дивану и сел, позволив Оуэну закутать себя в покрывало, а потом свернулся в том же положении, в котором лежал до этого, обвив талию Оуэна рукой.
Положив голову на плечо Оуэну, Стерлинг едва ли мог видеть экран, но Оуэн решил, что это неважно. Он обнимал Стерлинга — своего мальчика, своего Стерлинга — и пытался подавить злость на двух человек, которых никогда не встречал, чтобы та не передалась мужчине в его руках.
Значит, Уильяму Бейкеру нравится изобретать правила и навязывать их своей семье. Оуэн подумал, что объективный наблюдатель счел бы их похожими, но он не чувствовал родства с этим человеком. Бейкер казался ему тираном, мелочным и жестоким. Оуэн не мог объяснить, что именно так сильно привлекает его в контроле и причинении боли, но дело было не в жестокости и не в желании сломать. Уильям же Бейкер делал и то, и другое.
Оуэн медленно и размеренно гладил Стерлинга по голове и спине и думал, сможет ли тот расслабиться настолько, чтобы заплакать. Неважно, трудно это для него или нет, если Стерлингу нужно облегчение, Оуэн даст это ему.
С удовольствием.
* * * * *
На следующий день Стерлинг напоминал Оуэну пчелу, гневно бьющуюся о стекло, не в силах понять, почему не может прорваться сквозь воздух, но отказываясь бросать попытки.
Спал Стерлинг плохо, то прижимаясь к Оуэну, то беспокойно ворочаясь, раскидываясь на всю кровать. Немного поковыряв завтрак, он занялся печеньем, присоседившись к коробке, что принесла Сара, пока на дне не остались лишь крошки и, заметил Оуэн с усмешкой, шоколадно-имбирное печенье, которое он просил не трогать.
Оуэн уже собирался немного поучить дисциплине превратившегося в надутого подростка Стерлинга, но ему хотелось посмотреть, как далеко тот готов зайти. Оуэн предпочел бы, если бы это его плохое настроение прошло само; да, поведение Стерлинга раздражало, но причины его были вполне понятны. Если же тому требовалось внимание, что ж, Оуэн даст ему столько внимания, сколько сможет выдержать его многострадальная задница, но какая-то часть его противилась мысли о том, чтобы хоть что-то из того, чем занимаются они со Стерлингом, ассоциировалось с отцом — причиной всех его бед.
— Не хочешь сходить перекусить в город? — спросил он около одиннадцати, откладывая книгу, которую пытался читать. — Или позвонить Алексу и узнать, не хочет ли он выпить с нами кофе?
— Не особо, — ответил Стерлинг. Он то стоял у окна, разглядывая ярко-голубое небо и огромные снежные сугробы, то бродил по первому этажу, хватая попадающиеся под руки вещи и разглядывая их, прежде чем снова начать бесцельное движение. Сейчас он как раз вертел в руках деревянную подставку, придерживавшую книги на столике у стены. Без держателя книги попадали друг на друга, несколько соскользнуло на пол. — Упс.
Так, с него хватит. Если спускать Стерлингу с рук такое поведение, ни к чему хорошему это их отношения не приведет, а Стерлинг в режиме невоспитанного подростка не слишком-то привлекателен.
— В самом деле «упс». Подними их, пожалуйста. — Какое-то мгновение ему казалось, что Стерлинг не послушается, но тот со слабой вызывающей улыбкой скрупулезно собрал книги, выставив идеально ровно, с такой тщательностью, которая, учитывая не сходящую с лица улыбку, граничила с дерзостью.
Оуэн откинулся на спинку стула.
— Значит, хочешь поиграть, — насмешливо протянул он. — Мог бы просто сесть на колени и подождать, когда я тебя замечу; я бы понял намек, поверь мне.
Наглая улыбка Стерлинга померкла, он замер на мгновение, а потом подошел к стулу Оуэна и тяжело опустился на колени. Наклонившись, он коснулся виском его ноги, открыв бледную шею, такую беззащитную во внезапно наступившей тишине.
