Его звали Габриель Маквагабо Долан, но называли его здесь Медведем: его второе, индейское имя переводилось как Стоящий Медведь. Мы перешли в пещеру, оборудованную под лазарет, и индеец-медик, осмотрев Алёнку, сказал задумчиво:
— С точки зрения медицины «бледнолицых»… — он усмехнулся, — да, несомненно, это летаргия. А мои деды сказали бы так: тело её здесь, а вот дух — далеко, заблудился в сумрачных лесах. Боюсь, я здесь бессилен. Помочь ей можете только вы сами, потому что в леса, где блуждает её душа, мне входить нельзя, а вот вы там уже бывали, потому можете договориться с духами этих лесов, чтобы они отдали вам девушку.
Всё это напоминало ситуацию с Эрикой. Сумрачные леса — сумрак, договориться с духами — принести жертву… Так я перевела слова Стоящего Медведя на язык знакомых мне понятий. Неужели Алёнка тоже ушла в сумрак? Но её случай явно отличался от случая с моей сестрой — тем, что Эрика могла двигаться и есть, а Алёнка лежала, как мёртвая. Я поделилась своими мыслями с Медведем, и он ответил:
— Скорее всего, ваша сестра ушла в сумрачные леса только частью своей души, а эта девушка — полностью. Думаю, это и есть причина её состояния. Но, повторюсь, в сумрачные леса я не вхож, это ваша территория.
Я задумалась. За целую душу сумрак наверняка запросит высокую цену… Но я была готова отдать что угодно, лишь бы снова заглянуть в Алёнкины глаза.
— Спасибо вам, — сказала я Медведю. — Мне предстоит опасное дело… Не могли бы вы приютить Алёну здесь, пока я за ней не вернусь?
Медведь посмотрел на меня проницательно.
— А если не вернётесь? Полагаю, вам лучше сначала заняться ею, а потом отправляться.
В сущности, он был прав. Но для ритуала мне требовалось немного крови, и индеец согласился дать свою. Он взял у себя из локтевой вены примерно миллилитров двести и сцедил в почкообразный медицинский лоток. Ещё нужен был огонь — хотя бы свечи, но Медведь предложил идею получше — выйти наружу и развести костёр.
Я вынесла Алёнку наверх, на полную цветов поляну. Справа и слева высились поросшие кустарником и редкими деревьями склоны, а над головами у нас раскинулся звёздный шатёр. Положив Алёнку на траву, я присела рядом, вдыхая дивный аромат разноцветья, а Медведь пошёл собирать хворост для костра.
Огонь затрещал сильно и жарко, озаряя рыжими бликами косички Медведя и делая его лицо по-настоящему краснокожим. Выпив кровь из лотка, через огонь я смотрела в сумрак, всасывая горячий воздух в лёгкие и мысленно раздвигая пелену тумана. Поляна и горы исчезли, остался только костёр и я.
«Алёнка! — звала я. — Принцесса моя, приди ко мне!»
Из тумана к костру приближалась полупрозрачная белая фигура. Остановившись по ту сторону огня, она смотрела на меня большими печальными глазами, и я с нежным замиранием сердца узнала в её лице знакомые и любимые Алёнкины черты.
«Алёнушка, любовь моя, вернись ко мне, — просила я. — Ты — мой смысл, моя жизнь, моя душа. Без тебя я не могу. Пусть прошлое останется позади, для меня оно не имеет значения».
«Дело не в тебе, — ответила белая фигура печально. — Я сама не смогу жить, помня о том, что я натворила в прошлой жизни. Это слишком тяжело — жить с этим».
«Принцесса, твоя душа очищена покаянием, — сказала я. — Она светла и легка, как белая голубка. Не взваливай снова на себя бремя, которое уже давно снято с твоих плеч!»
Но её фигура с печальным вздохом начала удаляться, растворяясь в тумане.
«Нет! — рванулась я за ней, но обожглась огнём… И тогда, как в прошлый раз, я обратилась к туману: — Сумрак, отдай её душу. Взамен я жертвую тебе остатки своей человеческой сути. Отныне я буду питаться, как вампир — одной лишь кровью, приблизившись к твоим детям и по духу, и по образу жизни. Если тебя устроит такая жертва, отдай мне Алёнку!»
Пламя костра взметнулось, как живое, огромным столбом, и меня начало всасывать в палящий огненный смерч. В нём сгорало всё, что во мне ещё оставалось человеческого… Мама… Откуда она здесь? Её умоляюще протянутые ко мне руки охватило пламя, и её образ превратился в прах, то же случилось и с невесть откуда взявшимся отчимом. Корчились в огне образы Кельца, Змея, других охотников… И вдруг — Массимо! С вдохновенно развевающимися волосами и горящими глазами он воскликнул, перекрывая гул огня:
«Если в вашем сердце горит неугасимый светоч — любовь, сумрак не властен над вами!»
Выплюнутая огненной воронкой, я вновь очутилась на поляне под звёздами. Костёр догорал: видимо, времени прошло немало. Медведь сидел рядом, суровый и неподвижный, как изваяние, и в его глазах плясали отблески умирающего огня. Пустой лоток снова начал наполняться кровью, да так быстро, что я едва успела поднести его ко рту, роняя капли на траву и цветы. Бережно приподняв Алёнку одной рукой, другой я поднесла к её губам лоток с остатками крови.
— Выпей, принцесса… Всего пару глоточков, это не страшно.
Её глаза приоткрылись — туманные, потусторонние. Хоть в огне и сгорело столько человеческих образов, моя любовь к ней была на месте — никуда не делась, даже, как мне казалось, стала ещё глубже и нежнее, только теперь — с лёгкой горчинкой. Осторожно поддерживая Алёнку, я дала ей выпить несколько глотков… Кажется, она даже не поняла, что именно она пьёт. Поцеловав её алые от крови губы, я сказала:
— Я люблю тебя, Алёнушка.
Но всё оказалось не так просто. Обведя вокруг себя удивлённым взглядом, Алёнка спросила:
— Где я? Кто вы?
Я похолодела.
— Алён… Не пугай меня. Ты что, меня не узнаёшь?
Впрочем, вопрос был излишним: узнавания в её глазах я не видела. Морщась, как будто от головной боли, она спросила:
— Меня зовут Алёна? Странно, я этого не помню… Где мы? Что это за место? — Осмотревшись, она добавила: — Здесь красиво…
— Тебе нравится? — спросила я, еле сдерживаясь, чтобы не схватить её за плечи и не затрясти, крича: «Алёнка, Алёнка, да вспомни же! Это я!»
— Да, — задумчиво проговорила она, зябко кутаясь в одеяло. — Вот только я совсем ничего не помню… Даже жутковато.
Я осторожно обняла её — она не пыталась вырваться, и то слава небесам.
— Не бойся ничего, — шепнула я ей. — Тебе ничто не угрожает.
Она устроилась поуютнее, прижимаясь ко мне.
— Удивительно, но мне с вами спокойно и хорошо, хоть я вас и не помню, — сказала она.
Медведь принёс ещё охапку хвороста и тактично оставил нас вдвоём. Когда его фигура исчезла во мраке, я подбросила топлива в костёр, и он запылал веселее и жарче. Алёнка молча смотрела на огонь и куталась в одеяло. Пальцы у неё были ещё холодные, озябшие, и я стала греть их своим дыханием.
