Что? Что я не включил в этот список Страну Басков? Нет, я хочу попросить тебя, чтобы этим братьям и сестрам ты передал наше особое обращение.
Мне хорошо известно, что этот придворный шут, называющий себя судьей Гарсоном, действуя рука об руку с испанским политическим классом (который так же смешон, как и королевский двор, но только без этого скромного очарования — Как ваше здоровье графиня? — Хорошо, граф, я совершенно не скучаю по шуту Фелипику, потому что этот Пепик ничуть не хуже. Кстати, граф, вам следовало бы застегнуть ширинку, чтобы, не приведи господь, вы не поимели простуду, единственное, что вы можете здесь при дворе поиметь, — и т.д.), осуществляет политику настоящего государственного терроризма, что не может оставить равнодушным ни одного честного человека.
Да, клоун Гарсон объявил нелегальной политическую борьбу в Стране Басков. После всего этого кривляния в шоу для дураков об аресте Пиночета (единственное, что он сделал, — это устроил Пиночету отпуск за счет государства), теперь он демонстрирует свою настоящую фашистскую сущность, лишив баскский народ права на политическую борьбу за свои законные права.
![]()
И я не говорю это все просто так. Здесь мы познакомились со многими баскскими братьями и сестрами. Они были в наших лагерях мира. Они не приехали сюда, чтобы говорить нам, что нам делать, ни для того, чтобы учить нас делать бомбы или готовить покушения.
Потому что здесь наши единственные бомбы — это чьяпаски[100], которые, в отличие от юкатанок, никогда и ни с чем не рифмуются.
Потому что Оливио[101] заходит и говорит мне, что, если я дам ему шоколадки с орехом, которые мне передали, потому что, по слухам, я оооочень тяжело болен, он мне продекламирует бомбу. «Давай» — говорю я ему, видя что шоколадки уже цвелые. И Оливио с чувством начинает: «Бомба, бомба: у меня во дворе зацветает апельсин, а сестра твоя — красавица».
Я обижаюсь, не столько за свою сестру, сколько за полное отсутствие рифмы и ритма, но шоколадки Оливио все же даю...
Кроме того, единственные покушения здесь — это покушения на музыкальный вкус, когда я беру гитару и запеваю своим несравненным баритоном «всегда, когда лишку выпью, выходит со мной все не так, тебя одну лишь ищу я, но лезу в чужой гамак». Если Ману Чао[102] это когда-нибудь услышит — он наверняка немедленно подпишет со мной контракт. Конечно, он готов на все что угодно, только бы не платить нам за те две струны, что он порвал, когда пытался исполнить вместе с сапатистами «Шизофреническую корову». Или это была «Бешеная корова»? Хорошо, если он там будет, — привет Ману и скажи ему, что мы простим ему эти струны при нашей ближайшей встрече на следующей остановке, которая, как известно, называется «Надежда».
И если Ману не захочет подписывать со мной контракт, я уйду в группу Ампаро. Хотя, наверное, придется поменять ее название, и вместо «Ампаронойи» ее назовут «Ампарофобией», из-за того что мои критики тоже глобализируются.
И наконец, чтобы быть террористами, единственное, чего нам не хватает, — это призвания, а не средств.
И вот, здесь были у нас братья из Страны Басков, и все они вели себя достойно, как и подобает баскам...
Не знаю, будет ли там у вас Фермин Мугуруса, я помню, как один раз, когда он был здесь, его спросили, откуда он, и он сказал «баск», и когда его спросили, «баск из Испании или баск из Франции», Фермин, не колеблясь ни минуты, ответил: «Баск из Страны Басков».
Я искал что-нибудь на баскском языке, чтобы отправить это как привет братьям и сестрам из Страны Басков, но почти ничего не нашел, не знаю, может быть, проблема в моем словаре, но я искал слово «достоинство» по-баскски и в сапатистском словаре нашел «Эускал Эрриа». Так что спроси их, на правильном ли я пути, или мне лучше вернуться.
И наконец-то, чего не знает ни Гарсон, ни его шефы, это то, что иногда достоинство превращается в ежа и ай! — что ждет того, кто попытается растоптать его.
Праздник сопротивленияИтак, как я раньше говорил, «Агуаскальентес» должен стать праздником сопротивления — идея, которая совершенно не нравится политическим партиям...
— Все они — мошенники! — перебивает меня Дурито[103].
— Но... подожди, Дурито, я не говорю о мексиканских политических партиях.
— Я не об этих мошенниках говорю тебе, а о страницах порно в Интернете.
— Но, Дурито, у нас в сельве нет Интернета.
— У нас нет... Звучит похоже на заявления Европейского союза. А у меня есть. Немного изобретательности, и кое-что еще превратили один из моих усиков-антенн в мощный спутниковый модем.
— И могу я знать, постмодерный странствующий рыцарь, почему страницы порно в Интернете — мошенничество?
— Потому что нет ни одной с жучихами, уже не говоря даже о полностью обнаженных, даже в этом белье типа «зубной нити», как его называют.
— Белье... — повторяю я, пытаясь избежать неизбежного, то есть вмешательства Дурито в то, что я пишу, для чего у него более чем достаточно лапок и упрямства.
— Посмотрим....... мммммм.... мммм.... — начинает свое мычание Дурито, уже сидя у меня на плече.
— Русский? Ты пишешь Путину? Я бы тебе не советовал, а вдруг он применит против тебя эти газы, которые еще даже хуже, чем те, что испускаешь ты, когда объедаешься фасоли.
Я протестую:
— Слушай, Дурито, давай не разглашать интимных подробностей, потому что у меня здесь есть письмо, которое отправил тебе Пентагон с просьбой о формуле для создания супертоксичных газов.
— Да, но я отказался. Потому что мой газ — это как моя любовь, он не продается и не покупается, я дарю его кому хочу, потому что я бескорыстен и отдаю вещи, не задумываясь о том, заслуживают ли их другие, — говорит Дурито с сильным андалусским акцентом.
После небольшой паузы он добавляет:
— И какова тема твоего писания?
— Ну, это... о сопротивлении и «Агуаскальентес», который откроют в Мадриде, — отвечаю я, зараженный ритмом фламенко, который задает дождь над нашим навесом.
— В Мадриде? В каком из Мадридов? В Мадриде Аснара и гражданской гвардии? Или в Мадриде несогласном?
— В несогласном, конечно. Хотя не удивлюсь, если Аснар захочет сунуть туда свои копыта.
— Прекрасно! — Дурито начинает аплодировать и танцевать, да так, что Федерико Гарсиа Лорка воскресает и пишет неизвестную и никем не опубликованную Песню Эпилептического Жука.[103]
Закончив танец, Дурито командует:
— Пиши! Сейчас я тебе продиктую мое выступление.
— Но, Дурито, тебя нет в программе. И даже в числе приглашенных тоже.
— Конечно, потому что русские меня не любят. Но это неважно. Давай пиши. Заглавие: «Сопротивление и стулья».
— «Стулья»? Дурито, опять ты собираешься...
— Молчать! Идея основана на одном материале, который мы с Сарамаго написали в конце прошлого века, и называется он «Стул».
— Сарамаго? Ты имеешь в виду Жозе Сарамаго, писателя? — спрашиваю я в смятении.
— Конечно, или ты знаешь какого-то другого Сарамаго? Вот, в тот день мы с ним выпили столько, что в конце концов свалились оба с вышеупомянутого стула, и уже на полу, со всей этой перспективой и трезвостью тех, кто внизу, я говорю ему: «Пепе, это вино лягается больше, чем мул Аснара», — но он ничего не ответил, потому что искал свои очки. И тогда я сказал ему: «У меня рождается идея, поторопись, Жозе, идеи — они как фасоль с сосиской, если не успеешь, придет другой и пообедает ими». Наконец Сарамаго нашел свои очки, и мы вместе сели и придали форму этому рассказу, и если я не ошибаюсь, случилось все это в начале восьмидесятых. Конечно, подтекстом можно найти только его имя; дело в том, что мы, жуки, принципиально не согласны с концепцией авторских прав.
