славный, крепкий, рассудительный паренек. Всегда напоминал мне моего отца. Наверное, я должен гордиться, что он захотел пойти добровольцем на эту войну… я был очень горд, когда уходил Джем… даже когда уходил Уолтер… но «се, оставляется нам дом наш пуст»[102].
— Я думаю, доктор, — сказал ему в тот день старый Сэнди из Верхнего Глена, — что ваш дом покажется вам очень большим сегодня.
Эта странная фраза Горца Сэнди поразила доктора своей выразительностью. Инглсайд, действительно, казался очень большим и пустым в тот вечер. Но ведь Ширли отсутствовал всю зиму, приезжая домой только на выходные, и даже тогда, когда был дома, всегда оставался тихим, незаметным пареньком. Неужели потому, что прежде он единственный оставался в стороне от войны, его уход оставил такую громадную пустоту… такую громадную, что каждая комната казалась покинутой… что даже деревья на лужайке перед домом словно пытались ласковыми прикосновениями покрытых набухающими почками веток утешить друг друга, с грустью думая о том, что потеряли последнего из маленьких мальчиков, так часто игравших под ними в детстве?
Сюзан, не покладая рук, трудилась весь день и закончила работу лишь за полночь. Она завела кухонные часы и выпроводила — не слишком ласково — во двор Доктора Джекилла, а потом немного постояла на пороге, глядя вниз, в долину, на Глен, который лежал неподвижно в слабом серебристом свете спускающегося к горизонту молодого месяца. Но Сюзан не видела знакомых холмов и гавани. Ей казалось, она видит лагерь летчиков в Кингспорте, где был в этот вечер Ширли.
«Он назвал меня «мама Сюзан», — думала она. — Ну вот, все наши юноши ушли… Джем, Уолтер, Ширли, Джерри, Карл… И ни одного из них никто не заставлял это делать. Так что мы имеем полное право гордиться. Но гордость… — тут у Сюзан вырвался горький вздох, — гордость — слабое утешение, и отрицать это невозможно».
Месяц опустился еще ниже, прямо в висевшую на западе черную тучу; Глен внезапно погрузился в густую тень… а за тысячи миль от него канадские юноши в военной форме — живые и мертвые — уже овладели Вими Риджем.
Вими Ридж — название, вписанное пурпуром и золотом в канадские анналы Великой Войны. «Британцы не смогли взять его, и французы не смогли, — сказал немецкий солдат захватившим его в плен канадцам, — но вы, канадцы, такие глупцы, что не понимаете, какие укрепления невозможно взять!»
Так что «глупцы» взяли Вими Ридж… и заплатили за это высокую цену.
Джерри Мередит был серьезно ранен в этом сражении — выстрелом в спину, как говорилось в телеграмме.
— Бедная Нэн, — вздохнула миссис Блайт, когда пришла эта новость.
Она вспомнила свою собственную счастливую юность в старых Зеленых Мезонинах. Юность, в которой не было подобной трагедии. Какие страдания выпали на долю девушек нового поколения! Когда две недели спустя Нэн вернулась домой из Редмонда, по ее лицу можно было догадаться, что она пережила за эти дни. Джон Мередит, казалось, тоже вдруг как-то постарел. Фейт не вернулась домой; она уже плыла через Атлантику в составе одного из добровольческих медицинских отрядов. Ди тоже попыталась добиться от папы согласия на свой отъезд в Европу, но ей было сказано, что такое согласие не может быть дано — из-за мамы. Так что Ди, после короткого визита домой, вернулась к работе в кингспортском отделении Красного Креста.
В укромных уголках Долины Радуг зацвели перелески. Рилла давно ждала, когда они появятся. Когда-то первые перелески приносил маме Джем; когда Джем ушел на войну, их приносил ей Уолтер; минувшей весной их нашел для нее Ширли; теперь Рилла решила, что пришел ее черед занять место мальчиков. Но, прежде чем она сумела отыскать их, в один из вечеров в Инглсайд пришел Брюс Мередит с нежно-розовым букетиком в руках. Широко шагая, он поднялся по ступенькам на веранду и положил цветы на колени миссис Блайт.
— Потому что Ширли ушел и не может принести их вам, — сказал он; у него всегда была такая забавная манера говорить одновременно робко и с грубоватой прямотой.
— И ты вспомнил об этом, дорогой, — сказала Аня; губы ее дрожали, когда она смотрела на коренастого, чернобрового мальчугана, который стоял перед ней, засунув руки в карманы.
— Я написал сегодня Джему в письме, чтобы он не волновался, что вы останетесь без перелесок, — сказал Брюс очень серьезно, — потому что я беру это на себя. И я написал ему, что совсем скоро мне будет десять, а значит, остается не так долго ждать, когда мне исполнится восемнадцать. Тогда я приеду помогать ему сражаться, и, может быть, он получит отпуск, чтобы съездить домой и отдохнуть, пока я заменю его на фронте. Я написал и Джерри. Он уже поправляется.
— Правда? Вы получили от него какие-нибудь хорошие новости?
— Да. Мама сегодня получила письмо, и там говорится, что его жизнь вне опасности.
— О, слава Богу, — почти шепотом пробормотала миссис Блайт.
Брюс взглянул на нее с любопытством.
— И папа так сказал, когда мама рассказала ему о письме. Но, когда я сказал так на днях, когда увидел, что пес мистера Мида не убил моего котенка… понимаете, я боялся, что пес затряс котенка до смерти… папа посмотрел на меня ужасно строго и сказал, что я не должен никогда больше так говорить о котенке. Но я так и не понял почему, миссис Блайт. Я был ужасно рад, и это, наверняка, именно Бог спас моего Полосатика, ведь у пса мистера Мида громадные челюсти и, ох! до чего страшно он тряс бедного Полосатика. Так почему же мне нельзя было поблагодарить Бога? Хотя, — добавил Брюс задумчиво, вспоминая случившееся, — возможно, я сказал это слишком громко… потому что я был ужасно рад и взволнован, когда увидел, что с Полосатиком все в порядке. Я почти прокричал эти слова, миссис Блайт. Может быть, если бы я сказал их шепотком, как вы и папа, ничего плохого в этом не было бы. А знаете, миссис Блайт, — Брюс понизил голос до «шепотка», придвинувшись чуть ближе к Ане, — что я хотел бы сделать с кайзером, если бы мог?
— Что, дружок?
— Норман Риз сказал сегодня в школе, что он хотел бы привязать кайзера к дереву и натравить на него свирепых собак, — сказал Брюс серьезно. — А Эмили Флэгг сказала, что она хотела бы посадить его в клетку и тыкать в него чем-нибудь острым. И все они говорили что-нибудь такое. Но я, миссис Блайт, — Брюс вынул руку из кармана и, для убедительности, положил маленькую квадратную
