Читаем без скачивания Двери паранойи - Андрей Дашков

63

Фашистский концентрационный лагерь. Смерть под привлекательным и все объясняющим девизом «Каждому – свое». Двуногие в эсэсовской форме с наушниками «уокмэнов» на головах. Процедура фильтрации смертников возле крематория. Те ожидали конца, сидя в собственных автомобилях, выстроившихся в длинную очередь. Точь в точь как на заправочной станции. Наш «джип» поместился между «кадиллаком», в котором развалился пожилой еврей с золотыми жвалами, и «жигулями» с семьей белорусского фермера.

Все было продумано до мелочей и функционировало предельно четко.

Людей – на удобрения, машины – на переплавку. Эсэсовец у шлагбаума не разговаривал, он слушал «Земляничные поляны навеки». Жест правой рукой – в печь; жест левой – барак, отсрочка. Левая рука поднималась крайне редко.

Ожидающие в очереди были очарованы и парализованы совершенством бюрократического механизма. Спустя десятилетия после краха Третьего рейха конвейер, поставлявший богатое фосфором сырье для удобрений и металлический лом, продолжал двигаться в сумеречном измерении…

Мы уже были очень близко от руки в черной перчатке. Этот резиновый протез разрастался до огромных размеров, превращаясь в крест, который накрыл своей тенью полмира. В тени плодилась нечисть и гнездилась в пустотелых тыквах человеческих голов.

Шлагбаум приподнялся, пропуская нас к бункеру крематория. Когда он обрушился, то был уже топором безликого палача. Топор вонзился мне в шею. Я поднес руку к ране и обнаружил, что порезался бритвенным лезвием. На миг в темноте мелькнуло злорадно ухмыляющееся лицо Кисы Воробьянинова, тут же превратившееся в африканскую маску. Небо, земля и четыре стороны света сдвинулись, снова похоронив меня заживо в тесном автомобильном салоне.

Монахи на «харлеях» взяли наш «джип» в кольцо. «Инквизиция!» – завизжала Верка в таком ужасе, будто была самим Джордано Бруно, изменившим пол, но не убеждения. Началась гонка по вымершим улицам Вечного города при свете костров, на которых сжигали многочисленных жертв террора во имя Любви. Голос Фариа командовал откуда-то сзади: «Налево!», «Направо!», «В переулок!», «Гони!». Я пытался оглянуться, но всякий раз в поле зрения оказывалась дорога и монахи-байкеры, мелькающие в лучах фар. Это была действительность без изнанки. Естественно, все заканчивалось тупиком.

В тупике торчал Великий Инквизитор – нечто самоорганизующееся, принявшее облик гигантского богомола. Мертвое, как государство, и столь же непобедимо-враждебное.

Узкий ручей неба покрылся льдом в железобетонных берегах. Ближе, ближе снующие конечности «насекомого». В протоколе вскрытия почти наверняка будет записано: «смерть в результате абсолютной некоммуникабельности». Апелляции бесполезны. Надежды беспочвенны. Справедливости не существует. Мы оказались последними еретиками на той Земле. Следующим мог стать сам Великий Инквизитор, но это еще не было объявлено ересью.

Нас сжигали прямо в «джипе» – над газовой скважиной. Рядом водрузили чучело ведьмы с черными крыльями. Они поднимались в восходящих потоках, разбрасывая искры и горящие перья, которыми пишут на коже, макая в гной. Их я и запомнил – черные крылья, нагоняющие смертную тоску.

В новом воплощении я попал в королевство геев и лесбиянок, управляемое жесточайшим тираном Анатолем Первым и Последним. Он любил лично резать глотки провинившимся подданным. Уникальность созданного им рая для гомосеков заключалась в том, что этот рай не претендовал на вечность. Он должен был просуществовать всего лишь одно поколение, после чего исчезнуть с лица.

Вот так: ни расцвета, ни заката. Жизнь за гранью абсолютного декаданса. Почище припадочной Утопии и погрязнее упадочного Рима. Обреченность была возведена в культ. Подлинный эротизм достигался лишь в момент смерти. Время растягивалось, как наполняемый водой презерватив, пока не лопалось, и тогда счастливчики разлетались в стороны.

Самым тяжким преступлением считалась гетеросексуальная связь. И за это же приговаривали: его – к кастрации, ее – к деторождению. То есть мукам, посланным в наказание за Грех. Родить, само собой, не давали. Неисправимые гетеросексуалы, конечно, объявлялись ошибкой природы – чехарда с хромосомами иногда способствовала появлению настоящих монстров. Вроде меня. В том сновидении я был горбатым шутом Анатоля. По-моему, я смутно напоминал ему кого-то. Например, карикатуру на брата Макса, желанного и недоступного.

И под занавес – апокалиптические сны, отделившиеся от индивидуального сознания. Они порхали по ночам, будто виртуальные летучие мыши, в компьютерных сетях, опутавших Землю, а днем тряпками повисали внутри чьих-то голов. Хорошо, если нечеловеческих. Мне достались головы Нострадамуса и летчиков с «Энолы Гей». У меня была легкая работа: я продавал головы, набальзамированные кошмарами, сенсоры для безвозвратного ухода в сеть и ЛСД для совсем уж безнадежных.

Подобный товар покупали те, кто вообще не мог заснуть. Нет ничего страшнее единственной реальности. Я знал многих, кто поменял бы ее на что угодно. А на той бедной планетке уже не было места для новой Америки…

Когда прозвучал Глас Трубный в исполнении Майлса Дэвиса (ремастированная запись пятьдесят шестого года), мертвые вышли из могил. Поскольку процесс разложения никто не отменял, прилично сохранившихся трупов было относительно немного. Зато вокруг роился прах – как пепел атомной войны. От него стало невозможно дышать. Прах забивал ноздри, легкие, уши, засорял глаза, едкой пылью оседал во рту. Прах стремился принять прежнюю форму, и по земле бродили седые призраки, а в океане, забитом доверху, будто тесный аквариум, мелькали тени акул. Добавьте сюда парниковый эффект – и адская духота гарантирована.

Потом наконец прозвучало: «Встать! Суд идет», – однако было уже поздно: все возвращенные к жизни задохнулись и оказались похороненными под толстым слоем пыли. Ветер переносил пыль, строил из нее и тут же разрушал. Иногда обнажались скелеты; чаще пустыня оставалась безупречно серой. Так уравняли шансы, которых и без того было немного…

Я едва не проснулся. В лучшие времена выяснилось бы, что подушка облепила лицо; во времена похуже – что на нее давит сверху какой-нибудь кретин или, на худой конец, неудовлетворенная жена. Теперь же аттракцион продолжал работать и после «пробуждения».

«Джип» разгонялся с чудовищным ускорением. Я ткнулся мордой в мгновенно набухшую подушку безопасности (значит, подушка все-таки существовала!). Кровь отлила от глазных яблок; в ту минуту я был слеп, как крот, и не слышал ничего, кроме свиста воздуха, частота которого приближалась к ультразвуковой. Пытаться отклеить себя от кресла казалось делом безнадежным.