Я больше ее не люблю. Но это не значит, что у меня не болит сердце.
Уф. Я откинулась на мягкую, обтянутую кожей, широченную спинку сиденья и закрыла глаза. Меня переполняли грусть и ярость, к которым вдруг добавилась такая отчаянная надежда, что меня чуть не вырвало. Брюс написал эту статью три месяца назад. Именно таков цикл подготовки журнала. Он уже видел мое письмо? Он знал, что я беременна? И какие чувства он испытывает сейчас?
– Ему все еще недостает меня, – пробормотала я, сложив руки на животе. Означало ли это, что есть надежда? Я подумала, а не отправить ли ему футболку с надписью «Приятного аппетита» как знак доброй воли, предложение примирения. Потом вспомнила, что в последний раз отправила ему по почте сообщение о том, что я ношу под сердцем его ребенка, а он даже не соблаговолил снять трубку и спросить, как я себя чувствую.
«Он больше не любит меня», – напомнила я себе. И задалась вопросом, а что чувствовала Э., читая все это... Э., воспитательница детского сада с ее елейными разговорами о багаже и маленькими мягкими ручками. Задумывалась она над тем, почему Брюс до сих пор пишет обо мне, по прошествии стольких месяцев? Задумывалась ли, почему я до сих пор ему небезразлична? А я небезразлична, или только уговариваю себя? А если бы я позвонила, что бы он мне сказал?
Я повернулась, взбила подушку, приложила к иллюминатору, привалилась к ней головой. Закрыла глаза, а когда открыла вновь, командир объявлял о посадке в прекрасном Лос-Анджелесе, где сияло солнце, ветер дул с юго-запада, а температура не превышала идеальных 80 градусов[63].
Я вышла из самолета с карманами, полными маленьких подарков от стюардесс. Это были пачки мятных пастилок, завернутые в фольгу шоколадки, маски для глаз, полотенца, носки. В одной руке я держала клетку с Нифкином, во второй – чемодан. В чемодане лежали несколько пар трусиков, «Комплект беременной» без длинной юбки и блузы, которые были на мне, кое-что из косметики, ночная рубщика, домашние тапочки, телефонная книжка, дневник и моя теперь настольная книга «Ваш здоровый ребенок».
– Сколько ты там пробудешь? – спросила моя мать вечером той же субботы. Коробки и пакеты с моими покупками, сделанными в торговом центре, все еще лежали в коридоре и на кухне, словно тела павших. Зато детская кроватка стояла собранная. Должно быть, доктор К. собрал ее, пока я разговаривала с Макси по телефону.
– Уик-энд. Может, задержусь еще на пару дней.
– Ты сказала этой Макси насчет ребенка, не так ли? – недовольно спросила она.
– Да, мама, она в курсе. – И ты позвонишь?
Я закатила глаза, ответила «да» и пошла с Нифкином к Саманте, чтобы сообщить ей хорошие новости.
– Давай подробности! – потребовала она, ставя передо мной чашку чая и усаживаясь на диван.
Я рассказала все, что знала: я продаю сценарий студии, мне надо найти агента, я должна встретиться с продюсерами. Не упомянула я о том, что Макси настоятельно советовала мне найти временное жилье на тот случай, если придется задержаться в Калифорнии для неизбежной корректировки сценария.
– Это просто невероятно! – Саманта тепло обняла меня. – Кэнни, это же здорово!
«Действительно здорово», – думала я, шагая по телескопическому рукаву. Клетка с Нифкином билась об мою ногу. «Аэропорт», – объяснила я ребенку. А на выходе из рукава стояла Эприл. Я узнала ее сразу. Те же сапоги до колен, только волосы она собрала в конский хвост на затылке да что-то странное случилось с частью лица между носом и подбородком. Мне потребовалась минута, чтобы понять: она же улыбалась.
– Кэнни! – Она помахала мне рукой. – Так приятно наконец-то встретиться с вами! – Она пробежалась по мне глазами, точь-в-точь как в Нью-Йорке, на одно лишнее мгновение зацепившись за мой живот, но ее улыбка никуда не делась, когда она встретилась со мной взглядом. – Вы настоящий талант, – объявила она. – Я влюбилась в сценарий. Влюбилась, просто влюбилась. Как только Макси показала его мне, я сказала ей: «Макси, ты – Джози Вайсе. И мне не терпится познакомиться с гением, создавшим этот сценарий».
Я подумала, не сказать ли ей, что эта наша встреча – не первая и что за всю мою карьеру репортера я никогда не получала такого приема, как в тот раз. Задалась вопросом, услышала ли она меня, когда я прошептала ребенку: «Лицемерка». Но потом решила не раскачивать лодку. Может, Эприл и впрямь меня не узнала. В ту нашу встречу я не выглядела беременной.
Эприл наклонилась, чтобы заглянуть в клетку.
– А это, должно быть, маленький Нйфти! – проворковала она. Нифкин зарычал. Эприл вроде бы и не слышала. – Какой красивый песик!
Я едва подавила смешок. Нифкин так рычал, что клетка вибрировала. Он, конечно, обладал массой достоинств, но красота среди них определенно не числилась.
– Как долетели? – спросила меня Эприл, часто-часто моргая и улыбаясь. Должно быть, именно так она встречала своих клиентов-знаменитостей. Я спросила себя, являюсь ли я ее клиентом, поставила ли Макеи свою подпись там, где необходимо, чтобы получить такого агента, как Эприл?
– Отлично. Просто отлично. Я никогда не летала первым классом.
Эприл взяла меня под руку, словно мы дружили еще со школы. Ее предплечье легло аккурат под моей правой грудью. Я проигнорировала возникшие неудобства.
– Привыкайте, – посоветовала мне она. – Ваша жизнь радикально изменится. Не дергайтесь и наслаждайтесь.
Эприл привезла меня в люкс отеля «Беверли-Уилшир», объяснив, что студия сняла его для меня на одну ночь. Но пусть речь и шла только об одной ночи, я чувствовала себя как Джулия Роберте в «Красотке», если б, конечно, они изменили концовку: проститутка остается одна, беременная, и ее одиночество скрашивает лишь маленький песик.
Люкс, возможно, был тем самым, где снимали «Красотку». Огромный, светлый, роскошный. На стенах золотисто-кремовые обои, на полу – толстенный бежевый ковер, ванная выложена белым мрамором с золотыми прожилками, а размерами она больше моей гостиной. В самой же ванне можно легко сыграть в водное поло, если возникнет такое желание.
– Круто, – сказала я ребенку и открыла французские окна, чтобы увидеть кровать размером с теннисный корт, застланную белоснежными простынями под пушистым розовато-золотым одеялом. Все чистенькое, новенькое, великолепное. Я даже боялась к чему-либо прикоснуться.
Около кровати меня ждал большущий букет с визитной карточкой Макси и словами «Добро пожаловать» на обратной стороне.
– Букет, – сообщила я ребенку. – Должно быть, очень дорогой.
Нифкин, выпущенный из клетки, деловито обследовал люкс. Коротко посмотрел на меня, приподнялся на задние лапы, чтобы заглянуть в унитаз. Разобравшись с этим, проследовал в спальню.
