Постепенно до меня дошло, что я пойман в одну из глыб, виденных мною в вестибюле. Разминая плечи и морщась от боли, я подумал: "Если перенос всегда так мучителен, неудивительно, что Фальчар был столь нелюбезен на балу".
Посмеявшись собственной шутке, я без особого удовольствия услышал эхо своего голоса, глухо отдававшееся от стен камеры. Сквозь переднюю стену ясно различался огромный зал вестибюля. С трудом поднявшись на ноги и кое-как удержавшись на колеблющемся полу, я шагнул вперед и протянул правую руку. Невидимая стена так же податливо сопротивлялась, как пол и боковые стены.
Вспомнив виденных мной беспомощных пленников, я попытался мечом соскоблить тонкий слой прозрачной плиты. Лезвие скользнуло по поверхности, не оставив следа.
Развернув клинок, я попробовал проткнуть стену острием. Невидимая стена отталкивала меч, и руки у меня устали прежде, чем мне удалось хоть немного продвинуть клинок наружу. Упав на одно колено, я упер эфес в пол, зажав клинок, и оставил его в таком положении.
Порадовавшись своей выдумке, я решил принять меры предосторожности. Если давление стены окажется слишком велико, клинок может лопнуть, как пружина, и засыпать маленькую камеру осколками. Свернувшись в комок и обхватив колени правой рукой, я устроился так, чтобы лицо было защищено броней.
Выглянув в щелку между пальцами, я увидел, что положение меча не изменилось, а между тем в вестибюле как будто светлело. Солнечный свет проник внутрь, и стало ясно, что тени удлиняются слишком быстро. Мне пришло в голову, что Фальчар мог устроить свою тюрьму в медленной зоне, продлевая тем жизнь пленников.
От этой мысли мне не стало веселее, особенно когда я вспомнил увековеченные в стенах замка сцены пыток. Тем не менее Фальчар всего лишь заточил меня, хотя мог бы убить, а значит, он намеревается рано или поздно заняться мной. Не имея возможности бежать, я только и мог, что набраться терпения и ждать.
"Ждать, как ждал Рорк!" Меня обожгло воспоминание о друге, охваченном огненным взрывом. Я задумался, не была ли его смерть легче, чем смерть Ксои и Нагрендры. Если счастье им не изменило или боги смилостивились, они умерли быстро, не успев осознать, что произошло.
Но это могло случиться только с Нагрендрой и Рорком, но Ксоя! Что, если видение будущего возникло перед ней за несколько секунд до того, как обрушившиеся глыбы превратили ее плоть и кости в кашу? Или она не увидела ничего и поняла, что красно-золотые щупальца, протянувшиеся к башне, не оставили ей никакого будущего?
Я сердито фыркнул, вспоминая, как она твердила мне, что все, что с ней случится, – это ее судьба; судьба, за которую я не в ответе. Словом и смехом ей было легко лишить меня права на участие в ее жизни, но теперь она мертва, а я выжил. Если бы не я, она никогда не оказалась бы там, где встретила свою смерть. Может быть, ей и суждено было умереть в Хаосе, но меня не покидала уверенность, что она могла бы остаться в живых.
Я задумался, как могло все сложиться, если в Геракополис отправился бы Джоф или хотя бы Дальт. Взяли бы с собой Ксою? Позволили ей остаться в башне? Сколько из моих погибших товарищей остались бы живы?
Эти размышления все глубже погружали меня в сумрак, угрожая похоронить под нагромождением ошибок и чувства вины, пока я не осознал, что ищу ответ на задачу, не имеющую решения. Можно было представить себе, что мои братья действовали иначе, чем я, и иногда с лучшим результатом, но приходилось признать, что они могли также и совершить ошибки, возможно, с более тяжелыми последствиями. Моя досада относилась не к тому, что я сделал или чего не сумел сделать, а к тому, что я не в силах предусмотреть всего. Приходилось смириться с тем, что мир устроен не по-моему.
Отогнав черное облако самообвинений, я заставил себя думать о другом. Представил шахматную доску, мысленно расставил фигуры, припомнил просьбу Джофа смотреть во время игры на доску и улыбнулся.
Медленно воспроизводя в памяти последнюю нашу партию, я исправлял его и свои ошибки.
Сосредоточиться оказалось неожиданно трудно. Вероятно, здесь действовало заклинание, которое должно было помешать оказавшемуся в камере магу вырваться из нее силой волшебства. Я закрыл глаза, чтобы не отвлекаться, и даже повторил в уме стишок, который защитил меня от Фальчара во время бала, но и это не помогло. Через некоторое время я понял: мешала застрявшая в памяти последняя партия с Нобом.
Как только я расслабился, обе игры сплавились вместе, образовав на доске позицию, которая показалась мне знакомой, хотя я точно помнил, что никогда не разыгрывал ее. Сообразив, где она попалась мне на глаза, я только покачал головой: в библиотеке Владыки Бедствий! Далеко же ты зашел, Лок!
Этой игрой ум не займешь. Играющий за Империю, которому, судя по положению кости, принадлежал следующий ход, выигрывает. Ему остается только продвинуть свою императрицу на две клетки вперед, и Фальчару мат. Наверное, до сих пор игра развертывалась достаточно захватывающе, но теперь оставался только последний удар. Играй я за Хаос, я бы сдался.
Внезапно от передней стены моей камеры ударила волна сильного жара, заставив меня поднять голову и открыть глаза. Прозрачную плиту охватило голубое сияние, рябившее красными искрами. Пронизывающее ее поле потрескивало, а в моем теле зазвенело напряжение. Плита начала таять, словно ее обгладывали со всех сторон одновременно. Затем она резко превратилась в красно-золотой сияющий круг, который быстро сжался в крошечный сияющий шарик, взорвавшийся белой вспышкой.
Я моргнул. Послышался звон. Мой меч упал на пол. Увидев человека, стоявшего вполоборота ко мне, я принялся протирать глаза:
– Рорк? Ты же мертв!
Рейдер покачал головой, держась так, что левая половина лица оставалась в тени:
– Я и чувствую себя мертвым, но на самом деле жив – по крайней мере наполовину. Давай-ка вытянем тебя отсюда.
Что-то в нем было непривычным…
– Повязка! Где повязка на глазу?
Он повернулся ко мне лицом:
– Она мне больше не нужна.
Его правый глаз по-прежнему был льдисто-голубым, с проблесками "света Хаоса". Левый, до сих пор всегда скрывавшийся под повязкой, – золотой шар, какие я видел на лицах бхарашади.
– Твой глаз! Что случилось? – я выскользнул из камеры и встал перед ним. – Как тебе удалось меня освободить?
– Я за многое должен перед тобой извиниться, Лок, в том числе и за этот обман, – он положил руки мне на плечи. – Я этого не хотел, но по многим причинам, о которых ты узнаешь позже, был вынужден. Что до моего глаза, видишь ли, я участвовал в последнем рейде твоего отца. С тех пор я и ношу при себе этот глаз.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
