Члены совета выслушали его.
— Да, Джо, — начал затем Джимми, — это верно, и ты должен сказать об этом суперинтенденту. Ты много где побывал, и ты умеешь говорить.
— Но я не говорить хочу, я хочу иметь колодец, Джимми Уайт Хорс. Речи и письма — это ваше дело.
— Насос дорог, — сказал Дейв де Корби. — Электричество дорого.
— Да, — ответил ему Джо Кинг, — электричество дорого, но эффективно. Им можно приводить в действие насос. Оно совершает чудеса. Оно гонит воду днем и ночью. Его можно даже подключить к человеку. Оно и тут делает чудеса, и он скоро на все отвечает» да «. Если только его зовут не Джо Кингом. Я жду лишь три дня, и если вы за это время не представите отчета, как и где у нас лучше всего сделать колодец, то произойдет кое-что. По новейшему методу. Я сказал.
Он поднялся и пошел.
Члены совета не смотрели ему вслед, не смотрели они и друг на друга. Они смотрели перед собой, назад, во мглу жалкого минувшего десятилетия, в глубь колючих кустарников — разграничения компетентности, где слова и многие ростки новых начинаний, некоторые уже порванные, висели на их колючих ветвях.
Джимми захлопнул свою записную книжку.
— Ты, Дейв, свяжешься со службой здравоохранения, чтобы они обследовали местность на ранчо Джо Кинга. Выяснили все вообще, что касается водоснабжения. А лучше всего, иди сейчас же к суперинтенденту и сделай свою надпись на его заявлении для службы здравоохранения. У Эйви как раз сегодня люди из Нью-Сити. Джо собирается приплатить, и надо ему помочь. Даже если он и ведет иногда странные речи. Словно помешанный!
Дейв поднялся и вышел из помещения. Насколько легче было это все старому Айзеку Буту, подумал он. Айзек взял в аренду землю, от которой отказался белый арендатор, колодец там уже был устроен прежним хозяином. Это был плохой колодец, неглубокий, подчас его не хватало, и он часто загрязнялся. Однако он был, и его наличие успокаивало, никакого волнения тут не возникало. А вот Стоунхорну всегда надо создавать беспокойство.
СОСЕДИ
В тот день, когда Стоунхорн встретил в поселке агентуры Гарольда Бута и сражался за колодец, Квини пришлось одной отправиться в школу и возвращаться домой. Она пешком дошла до школьного автобуса, и утро радовало ее на этой длинной дороге мягкой осенней погодой. Ветер шевелил желтую траву, кротко сияло солнце. Прошмыгнул в кустах фазан. В вышине парил орел. Квини добралась до школьного автобуса, и день у нее прошел хорошо, ведь даже Тикок не доставил ей ни малейших неприятностей и, напротив, обращался к ней с такой любезностью, с которой привечают потенциального заступника. И она после полудня отправилась домой, предвкушая радость от того, Что Стоунхорн добьется своего и у суперинтендента, и в совете племени.
Пока она от остановки автобуса плелась через луга к дому — бежать домой по шоссе ей не доставляло никакой радости, — она, тихо напевая себе под нос, думала о муже. Она еще и потому прошлась тут с удовольствием пешком, что при этом вспоминала, что этот путь прежде должен был совершать ежедневно он. И не только этот, но еще и длинный автобусный путь вдобавок. Все же кое-что переменилось к лучшему для некоторых индейских детей. Правда, не для всех, но начало было положено.
Время у Квини было и сна пошла не напрямик к дому, а позволила себе еще небольшой крюк, чтобы подойти к сосновой рощице, где они сидели с бабушкой и Стоунхорном и ели печенное в золе мясо. Она посмотрела оттуда вокруг: на лошадей, на дом и… и на шоссе внизу, в долине. По шоссе приближался» Студебеккер «, который, между прочим, опять стал единственным автомобилем Бутов. За рулем сидел Гарольд. Больше никого в автомобиле не было. Гарольд, казалось, ехал не совсем уверенно: машина виляла по дороге из стороны в сторону. Настроение у Квини было испорчено. Она быстренько сбежала по склону и вошла в дом, чтобы приготовить ужин. Она принесла с собой свежую рыбу. Семья заведующего хозяйством школы получила рыбу, и Квини немного у них купила. И все время, пока Квини чистила у открытой двери рыбу и бросала отходы алчущим собакам, она была внутренне напряжена, ведь мысль о том, что Гарольд может совершить какую-нибудь гадость, когда она остается одна, преследовала ее уже несколько дней. Сейчас было еще светло. Семья Бут была внизу, у дома, и ей представлялось совершенно невероятным, чтобы Гарольд этот предвечерний час мог использовать против соседей, которых хотел погубить, предпринять что-то против них. Все же чувство страха у Квини было связано не только с разумом. Оно инстинктивно возникло из существующих противоречий и не было связано только с сиюминутными внешними обстоятельствами.
Солнце заходило и озаряло землю своими последними лучами. Квини высматривала Стоунхорна и наконец увидела его, возвращающегося верхом. Всадник был редким явлением на шоссе: старый автомобиль дешевле и быстрее, чем лошадь, и всадники — это были большей частью либо табунщики, пасущие лошадей, либо ранчеро, разводящие бекинг хорсов. Квини очень обрадовалась и поставила на печечку рыбу. Она услышала, как около дома появился муж, прислушалась, как он повел карего в загон. Пегий, фыркая и топая, проявил свою ревность. Видно, Стоунхорну пришлось карего привязать вне загона, чтобы предотвратить драку жеребцов. Когда он вошел в дом, Квини улыбнулась ему навстречу, и он привлек ее к себе. Но было что-то чуждое и угрожающее в его поведении, в его торопливых движениях, и она испугалась. Он взял рыбину, жадно проглотил ее, хотя она была еще не совсем прожарена, схватил затем остальную еду с печки, сунул ее Квини в руки и вытолкнул молодую женщину с ней из дома. Его глаза пылали.
— Оставайся там, — проговорил он срывающимся голосом. — Это снова находит на меня. Я должен попытаться уснуть… я должен заставить себя…
Так как она недостаточно быстро преодолевала порог, он толкнул ее вон, так что она споткнулась и чуть не упала. Он рванул за ней дверь, закрыл, а когда она, все еще с рыбой в руках, в отчаянии прислушивалась у двери, она услышала только, как он бросился на кровать и, кажется, остался лежать.
Дыхание у него было хриплое. Она прислонилась к стене дома и на миг закрыла глаза.
Она простояла, все прислушиваясь, пожалуй, час. Но в доме ничто не шевелилось. Стоунхорн, кажется, заснул. Его дыхание стало едва слышно. Только раз или два он громко застонал, словно видел нехороший сон.
Квини не могла войти в дом, потому что Стоунхорн закрылся изнутри. Не было соседей, у которых она могла бы укрыться, и у нее не было одеяла. А уже стояла осень, и ночь в прерии была холодна. Она положила рыбу, которую не могла есть, в закрывающееся крышкой ведро и повесила его на сосну. Ни птицы, ни собаки не могли там добраться до рыбы. Она пошла к лошадям, к карему, который спокойно пасся после того, как проделал немалый путь, к Пегому, у которого было злобное настроение, и он отбросил назад голову с прижатыми ушами, когда Квини захотела его погладить. Она посмотрела на месяц, который поднялся позади Белых скал, и она приветствовала знакомые созвездия, которые сияли сейчас также и над домом, в котором спала бабушка с младшими братьями и сестрами Квини и всегда строгий, всегда такой спокойный и уверенный отец. Она подумала о матери в больнице. Может быть, Стоунхорн навестил ее. Больница была недалеко от поселка агентуры. Но, возможно, он поостерегся появляться в расположении больницы, или, может быть, тифозных больных посещать не разрешается. Квини пошла назад к бревенчатой хибаре и прислушалась.
