Инженер открутил крышку канистры с бензином и с явной неохотой плеснул несколько капель на угли жаровни. Затем чиркнул спичкой и отошел, глядя, как заплясали языки пламени. Полковник взял руководство на себя и бросил первые пятьдесят тысяч фунтов стерлингов в жаровню. Через несколько мгновений трое остальных с неохотой присоединились к нему, швыряя тысячи за тысячами в ненасытный огонь.
Когда догорела последняя банкнота, четверо мужчин какое-то время безмолвно смотрели на горку пепла, словно заставляя себя не думать о том, что сейчас сделали.
Молчание нарушил плотник:
– Это привносит абсолютно новое значение в выражение «куча денег».
Все рассмеялись, кроме полковника, который резко скомандовал:
– Закругляемся!
Литейщик снова улегся на спину и скользнул под статую. Как тяжелоатлет, он поднял деревянный постамент и держал его на весу, в то время как инженер и плотник направили три стальных стержня в отверстия в нижней части статуи.
– Ровнее! – крикнул им литейщик, наживляя «барашки» сначала пальцами, а потом докручивая их плоскогубцами.
Убедившись, что винты затянуты до упора, он выполз из-под статуи и махнул полковнику в кабине автокрана: можно поднимать.
«Мыслитель» медленно пошел вверх и задержался, оказавшись в нескольких дюймах над упаковочным ящиком. Инженер вскарабкался по приставленной к ящику лестнице, а полковник стал осторожно опускать в него статую, следуя указаниям инженера. Как только из-под рук «Мыслителя» убрали трос, плотник сменил инженера на верхней ступеньке лестницы и взялся приколачивать на место тяжелую крышку.
– Так, джентльмены, приберемся здесь, пока капрал занят делом, чтобы потом не тратить на это время.
Они загасили огонь, подмели пол и убрали все, что использовали, обратно в машину.
Напоследок в фургон отправились лестница, молоток и три запасных гвоздя. Полковник отвел автокран точно на то же самое место, откуда брал его, в то время как плотник и литейщик заняли места в фургоне. Инженер отпер дверь ангара и отошел в сторону, давая выехать полковнику. Командир не глушил мотор, пока его заместитель запирал дверь ангара и усаживался рядом с ним.
Полковник медленно проехал по территории порта до ангара таможни. Он вышел из фургона, прошел в офис и отдал ключ от ангара офицеру с тремя серебряными нашивками на рукаве.
– Спасибо, Гаррет, – сказал полковник. – Знаю, сэр Алан будет очень признателен и, несомненно, поблагодарит вас лично, когда мы все встретимся на ежегодном ужине в октябре.
Таможенный офицер отдал честь, а полковник Скотт-Хопкинс вышел из кабинета, уселся за руль белого «бедфорда», включил зажигание и отправился в обратный путь в Лондон.
Фургон «Сотби» с отремонтированным колесом прибыл в порт почти на сорок минут позже назначенного времени.
Когда водитель остановился напротив ангара номер 40, он с удивлением увидел десяток таможенных чинов, окружавших ящик, за которым он приехал.
Он повернулся к своему напарнику:
– Берт, что-то случилось.
Когда они вышли из фургона, погрузчик поднял ящик и в сопровождении нескольких представителей таможни – чересчур многих, по мнению Берта, – подвез его к задней двери фургона и загрузил внутрь. Процедура передачи груза, обычно занимающая несколько часов, была завершена за двадцать минут, включая оформление документов.
– Что, интересно, в этом ящике? – спросил Берт, когда они отъехали.
– Без понятия, – ответил водитель. – Грех жаловаться, зато все прошло так быстро, что успеем дома послушать «Званый вечер» Генри Холла по «Би-би-си хоум сервис»[63].
Себастьяна также удивила оперативность и скорость процедуры передачи статуи. Он мог только предполагать: либо статуя невероятно ценная, либо дон Педро обладал в Саутгемптоне таким же влиянием, как и в Буэнос-Айресе.
Себастьян поблагодарил офицера с тремя серебряными нашивками и вернулся на причал, где присоединился к немногим оставшимся пассажирам, дожидавшимся прохождения паспортного контроля. Первый штамп в первом паспорте вызвал у него улыбку, но эта улыбка превратилась в слезы, когда он вошел в зал прибытия и увидел встреча ющих его родителей. Он признался им, как остро чувствует свою вину, и через минуту уже казалось, будто он никуда не уезжал. Никаких взаимных упреков и обвинений, никаких нотаций, отчего он еще сильнее почувствовал себя виноватым.
По пути обратно в Бристоль у Себастьяна было столько всего рассказать им: Тибби, Дженис, Бруно, мистер Мартинес, принцесса Маргарет, посол и офицер таможни – все сыграли свои роли в его рассказе. Лишь о Габриэле он решил умолчать и приберечь этот рассказ для Бруно.
Когда они проехали через ворота Мэнор-Хауса, первой, кого увидел Себастьян, была Джессика, бегущая к ним.
– Никогда не думал, что буду по тебе скучать, – сказал он, выскочив из машины и обняв ее.
Фургон «Сотби» свернул на Бонд-стрит сразу после семи. Водитель не удивился, увидев полдюжины репортеров, маячивших на тротуаре. И хотя им оплачивали работу в неурочное время, они наверняка мечтали поскорее попасть домой.
Мистер Дикинс, глава Департамента импрессионистов, проконтролировал выгрузку из фургона и перенос ящика в кладовую аукциона. Он терпеливо дождался, пока деревянные планки не были оторваны и не убрана стружка, чтобы лично удостовериться, что номер в каталоге соответствовал цифре на скульптуре. Он наклонился и, разглядев цифру 6, вытравленную на бронзе под подписью Огюста Родена, улыбнулся и поставил галочку в грузовой декларации.
– Большое спасибо, ребята. Можете отправляться домой. Документами я займусь с утра.
Покинув здание в этот вечер последним, мистер Дикинс запер дверь и зашагал в сторону станции метро «Грин-Парк». Он не заметил человека, стоявшего на входе антикварного магазина через улицу.
Как только мистер Дикинс скрылся из виду, человек вышел из тени и направился к ближайшей телефонной будке на Керзон-стрит. Четыре пенни он приготовил заранее – ведь он всегда старался предвидеть любую неожиданность. Он набрал номер, который знал наизусть. Когда на другом конце линии ответили, он нажал кнопку «А» и сказал:
– Выгруженный «Мыслитель» ночует на Бонд-стрит, сэр.
– Благодарю вас, полковник, – сказал сэр Алан. – У меня для вас будет еще одно задание. Я позвоню.
Связь оборвалась.
На следующее утро рейс БТВА номер 714 из Буэнос-Айреса приземлился в лондонском аэропорту. Дона Педро вовсе не удивило, что каждый из его и Диего чемоданов оказался вскрытым, проверенным и перепроверенным несколькими сверхусердными таможенниками. Когда они наконец нарисовали мелом крест на боку последнего чемодана, Мартинес почувствовал среди офицеров таможни легкий трепет разочарования. И они с сыном отправились к выходу из здания аэропорта.
Как только оба устроились на заднем сиденье «роллс-ройса» и двинулись к Итон-сквер, дон Педро повернулся к Диего и произнес:
– Вот что я тебе скажу: британцы все начисто лишены воображения.
42
В тот вечер первый лот должны были представить не раньше семи. Тем не менее задолго до назначенного часа в здании аукциона битком набилось народу, как всегда бывало в вечер открытия продаж произведений импрессионистов.
Триста кресел занимали джентльмены в смокингах и дамы в нарядных длинных платьях – люди словно пришли на премьеру в оперу, и предвкушаемое действо обещало стать не менее драматичным, как и все, что мог предложить им театр Ковент-Гарден. И хотя существовал сценарий, этой аудитории всегда доставалось все самое лучшее.
Приглашенные гости разделились на несколько категорий. Серьезные покупатели на торгах зачастую опаздывали к началу, поскольку имели зарезервированные места и не особо интересовались несколькими начальными лотами, которые, словно второстепенные персонажи в пьесе Шекспира, существуют лишь для разогрева публики. Торговцы произведениями искусства и владельцы галерей, которые предпочитают стоять в конце зала со своими коллегами и делить между собой объедки, летящие со стола богатеев, когда лоту не удается достичь назначенной цены и он должен быть снят с торгов. А еще были те, кто относился ко всему как к светскому мероприятию. Торги их не интересовали – они наслаждались зрелищем супербогачей, воюющих друг с другом.
