Валентина хихикнула.
– А ты не думаешь, что я буду выглядеть несколько странно? Чересчур… налившейся, – осведомилась она, с восторгом показывая на округлившийся живот.
– Во всяком случае плодоносной, – усмехнулся Паулос, вручая ей письмо. – Моя мать ждет нас на Крите двадцать седьмого и возмущается нашей непристойно короткой свадьбой. Она жаждет церковного венчания со священником, ладаном, свечами и свадебным пирогом.
– Но это невозможно! – запротестовала Валентина. – Она знает, что ребенок должен появиться через пять месяцев!
Глаза Паулоса весело заискрились.
– Ей это совершенно все равно. Она типичная греческая мать, которую лишили удовольствия и счастья присутствовать на свадьбе единственного сына, и теперь она желает это исправить. Что ты скажешь?
Валентина беспомощно засмеялась:
– Что я могу сказать? Хорошо, мы поженимся еще раз, но мне понадобится палатка, чтобы скрыть свое состояние!
Паулос перегнулся через стол и поцеловал жену.
– Не волнуйся, дорогая. Греки очень практичный народ. И видят лишь то, что хотят видеть, а перед ними предстанет неотразимо прекрасная невеста.
В Гераклионе их встречало все семейство Хайретисов. Мать Паулоса приветствовала невестку крепкими объятиями и потоком радостных греческих слов.
– Она говорит, что ты ее дочь, – перевел Паулос, широко улыбаясь. – И что она счастлива принять тебя в нашу семью.
Госпожа Хайретис просияла и звонко расцеловала Валентину в обе щеки. Мария и Аристея, смущаясь, выступили вперед, но вскоре освоились, видя, что невестка не собирается важничать.
– Теперь мы едем на Аджиос-Георгиос, – сказала по-английски госпожа Хайретис с сильным акцентом и с трудом подбирая слова. – Я показать тебе Крит, дочка. Америка нет такой красивый место, как Крит.
– Крит – земля богинь и мифов, – шепнул Паулос, пока все шли к машинам. – Там ты почувствуешь себя дома.
Так и получилось. Сразу же. Дорога шла вдоль побережья, мимо крохотных бухточек и скал цвета ржавчины. Вокруг расстилался сельский пейзаж. Повсюду были рассыпаны маленькие деревеньки с чисто выбеленными домиками и микроскопическими садиками, пестревшими цветами, где работали женщины, одетые с головы до ног в тяжелую черную саржу. Попадались ветряные мельницы – их огромные белые крылья трепетали на ветру, словно снежные цветы. Иногда на горизонте появлялся пастух со стадом и лающим псом.
– Тебе нравится? – обеспокоенно спросила Мария, очевидно, желая угодить невестке.
– О да, – кивнула Валентина, сияя глазами. – Очень нравится, Мария.
Аджиос-Георгиос раскинулся на юго-восточной стороне острова, самой дальней и безлюдной. Машина подпрыгивала и переваливалась на ухабах. Слева взмывали к небу Белые горы Крита и подножия холмов сбегали к самому берегу. Тут и там виднелись скопления домов, козы и овцы с трудом добывали пропитание, щипля скудную траву, которая почти не росла на бесплодной каменистой почве. Голубоватая полынь задевала за борта машины, иудины деревья словно реяли в воздухе облаками бесчисленных сиреневых цветочков, и ветер доносил ароматы вербены и лаванды.
Дорога повернула от берега в глубь суши и постепенно поднималась наверх, пробиваясь сквозь густые заросли. Белые горы действительно были белыми – величественные неприступные серебряные скалы, перерезанные черными пропастями.
– Только орлы и горные козы живут там, – застенчиво пояснила Мария, заметив, с каким благоговением оглядывает Валентина седые вершины. Голые серые скалы сверкали на солнце. – Там, куда не может подняться смертный, был рожден Зевс, отец богов, – почтительно прошептала девушка.
Валентина прониклась искренней симпатией к новой родственнице. Мария говорила по-английски гораздо лучше, чем описывал Паулос, но, несмотря на образование и налет цивилизации, все же верила в древних богов. Похоже, для Марии их существование было непреложным фактом, и Валентина уже была готова поверить, будто Зевс и впрямь появился среди сияющих вершин, что Тезей убил Минотавра во дворце Кноссоса, а Пан по-прежнему играет на свирели на берегах быстрых горных ручьев.
Рука Паулоса накрыла ладонь Валентины, и она крепче сжала его пальцы. Впервые в жизни она стала частью большой семьи. Сознание этого опьяняло, кружило голову.
Дорога начала спускаться вниз, извиваясь серпантином по крутому горному склону, и неожиданно впереди показались лимонная рощица и море, набегающее на полоску золотистого песка.
– Вилла «Ариадна», – объявил Паулос. – Дом, из которого выдали замуж мою мать, и оттуда пойдем в церковь мы. После свадьбы она вернется в Афины с Марией и Ари-стеей, а мы останемся здесь, сколько захотим. Деревня вон там, справа.
Белоснежные стены поблескивали на солнце, и Валентина заметила оливковые и фруктовые деревья, а под ними пасущегося ослика.
– Это дом моего отца! – гордо объявила Эванджелина Хайретис. – Он был настоящий критянин. Очень тут храбрый и очень красивый.
Они высыпали из машины, и Валентина прошла через террасу, утопающую в жасмине, в прохладные комнаты с мозаичными полами. Этот дом она никогда не покинет добровольно. Дом, в котором она останется, пока не родится ее малыш.
Пожилая горничная, еще дороднее Эванджелины Хайретис, в накрахмаленном белоснежном фартуке поверх черного доходившего до щиколоток платья, низко присела перед Валентиной, а потом обнесла всех крошечными рюмками миндального ликера.
Паулос осушил свою одним глотком, но Валентина, заметив, что Мария и Аристея лишь скромно пригубили, последовала их примеру. Потом внесли маленькое блюдо засахаренных фруктов и высокие стаканы с прозрачной прохладной водой. На этом традиционная церемония приветствия закончилась, и Эваиджелипа Хайретис торжественно провела Валентину по всем комнатам. Необъятная грудь свекрови удовлетворенно колыхалась при каждом восторженном вздохе Валентины.
На стенах ничего не висело, и единственным украшением были пляшущие тени гранатовых деревьев, заглядывающих в открытые окна. Зато на кроватях лежали искусно вышитые покрывала с кружевными оборками. Мебель была изящной, украшенной тонкой резьбой.
Ночью, когда они лежали в постели, вдыхая душистый ночной воздух, Валентина прижала руку Паулоса к своей щеке.
– Ты сделал меня самой счастливой, Паулос! Я не смела рассчитывать на такое.
Паулос всмотрелся в смутно белеющее в темноте лицо Валентины.
– Я люблю тебя, – просто ответил он и, обняв жену, припал к губам нежным поцелуем.
