Повторив это про себя, Моктар почувствовал облегчение, верно сказал Пророк, благословенно имя его.
80
«Дождь шел весь день. Густая пелена тумана медленно наползала на склон Абруцци с нашей стороны, потом словно бы заколебалась да и перевалила через гребень горы, чтобы уплыть, затерявшись где – то над Адриатическим морем. Кружащиеся в вышине хищные птицы тоже улетели, будто и их тянуло за горизонт.
Отец Нил приютил меня в своей отшельнической келье, высеченной прямо в скале. Соломенный тюфяк, брошенный на высушенный папоротник, маленький столик перед крошечным окошком, примитивный очаг, Библия на полке и несколько вязанок хвороста.
Он предупредил меня, что рассказ его близится к финалу. Это уже сейчас, когда все кончено, в тишине своего убежища, в горах, он обдумал и постиг все тогдашние перипетии. И на всем протяжении рассказа он взволновался лишь однажды — я это заметил по дрожи в его голосе, когда он говорил о Ремберте Лиланде, о страшной душевной муке, испытанной этим человеком, и о том, как трагически все закончилось. И как стремительно — всего за несколько часов.
С того момента, как он отыскал наконец утраченный манускрипт, события понеслись вскачь, сталкиваясь и переплетаясь. Извлекая из забвения текст давно ушедших времен, он словно отомкнул некие шлюзы, откуда рванулась бешеная стихия. Люди, ему не известные, ринулись в бой – каждый со своей целью. Ожесточение, обуявшее их, так и осталось непостижимым для него. Да, этого он не понимал. До сих пор.»
81
В тот же вечер Моктар позвонил Льву Барионе, назначив ему встречу в баре. Они заказали по бокалу вина и остались стоять у стойки, разговаривая вполголоса, несмотря на окружающий шум, — посетителей было много.
— Послушай, Лев, это серьезно. Я только что передал Кальфо запись разговора Нила с Лиландом. Француз нашел – таки послание, оно было в ящике из-под коньяка, о котором тебе говорил митрополит Самуил. Монах его прочел и оставил на прежнем месте, в Ватикане.
— Хорошо, очень хорошо! Теперь надо пробраться туда, но деликатно.
— Теперь надо действовать, и без всякой деликатности. Этот пес утверждает, что там, в том письме, содержится доказательство… или, точнее, оно подтверждает его внутреннюю убежденность, будто бы Коран не был внушен Мухаммеду Аллахом. Что в самом начале Пророк был близок к назореям — еще в самом начале, до того как им в Медине овладел дух насилия. А это случилось, потому что он был ослеплен амбициями… Тебе известно, что это значит, ты с нами давно имеешь дело. Он преступил черту, на такое каждый мусульманин реагирует мгновенно. Он должен исчезнуть. И его сообщник тоже.
— Успокойся, Моктар. Ты получил на этот счет инструкции из Каира? А от Кальфо?
— Я не нуждаюсь в инструкциях Кальфо, в таких обстоятельствах сам Коран диктует правоверному, что он должен делать. Что до Кальфо, мне плевать на него. Это развратник. И мне безразличны проблемы христиан. Пусть улаживают их сами, пусть плетут интриги, мне их возня ни к чему. Я защищаю чистоту завета, ниспосланного Аллахом Мухаммеду. Каждый мусульманин готов пролить кровь за это, Аллах не терпит очернения. Я должен отстоять честь Аллаха.
Пианист знаком подозвал бармена, но разговора не прервал:
— И что ты задумал?
— Мне известно, куда они ходят, когда, какой дорогой. Вечером Нил возвращается в Сан – Джироламо пешком, затрачивая на это час времени. Он проходит по виа Салариа Антика, которая к ночи всегда пустеет. Американец сначала его недалеко провожает, потом возвращается, чтобы пройтись вокруг замка Сан – Анжело, он там мечтает при луне, а вокруг ни души. Ты со мной? Завтра вечером.
Лев вздохнул. Скороспелая, халтурная операция, в горячке гнева, вслепую. Когда Моктару ударяет в голову его фанатизм, он уже не способен рассуждать здраво. Бедуин садится на своего верблюда и мчится смывать оскорбление кровью. Выжидание — признак слабости, которая не признается законами пустыни. Тщеславие арабов, их неспособность владеть собой, когда речь заходит о вопросах чести, всегда позволяли Моссаду брать над ними верх. К тому же он вспомнил предписание Иерусалима, их посланец Ари сформулировал его вполне недвусмысленно: «И больше никаких прямых действий — это уже не для тебя».
— Завтра вечером у меня репетиция с оркестром перед последним концертом. Все знают, что я в Риме, и, если я не появлюсь там, этого не поймут. Я не могу разрушить свое прикрытие, Моктар. Извини.
— Справлюсь и без тебя, сперва одного, потом другого. Отец Нил— он как фарфоровая кукла, такой переломится от одного удара. Что до американца, его можно вовсе не трогать, достаточно напугать, он от страха и умрет. Можно даже рук не пачкать.
Когда они расстались, Лев направился в парк Монте Пинчо. Ему нужно было подумать.
Поздно вечером ректор срочно созвал собрание Двенадцати. Когда все расселись за длинным столом, он поднялся:
— Братья мои, сегодня мы снова собрались вокруг Учителя, как когда – то Двенадцать. Но сейчас мы здесь не для того, чтобы проводить его в Гефсиманский сад, а затем, чтобы устроить ему второй триумфальный приход в Иерусалим. Отец Нил смог отыскать единственный оставшийся экземпляр письма самозванца, называвшего себя тринадцатым апостолом. Оно просто – напросто находится в секретном фонде Ватикана — вместе с рукописями Мертвого моря, сброшенными туда на вечное хранение в 1948 году.
Собрание отозвалось невнятным, но одобрительным бормотанием.
— Что он с ним сделал, брат ректор?
— Оставил на прежнем месте, собираясь известить Святейшего Отца о его существовании и местонахождении.
Лица, хоть и прикрытые масками, заметно омрачились.
— Сделает он это или нет, неважно; Нил намерен известить папу через Бречинского. Но поляк находится под надежным контролем двенадцатого апостола— не так ли, брат?
Антонио безмолвно наклонил голову, подтверждая это.
— Как только Нил обратится со своим поручением к Бречинскому, а он наверняка сделает это уже завтра, мы начнем действовать. Поляк в наших руках, он приведет нас к письму. Еще два дня, братья, и оно займет подобающее ему место здесь, у нас, охраняемое как нашей верностью, так и этим распятием. Грядущие месяцы и годы благодаря ему принесут нам средства, нужные для исполнения нашей миссии: давить змей, жалящих стопы Христовы, заглушать голоса тех, кто противится Царству его. Мы должны восстановить былое величие христианства, чтобы Запад вновь обрел свое утраченное достоинство.
Выходя из зала, ректор, ни слова не говоря, вручил Антонио конверт, он вызывал его к себе в замок Сан – Анжело послезавтра утром. Чтобы дать отцу Нилу время поговорить с Бречинским.
