Антонио усмехнулся:
— Монсеньор Кальфо тоже так думает, но у него свои планы. Он находит, что церковь слишком робка в своем противоборстве с испорченным веком, который движется своим путем нам назло. Он хочет раздобыть деньги, много денег, чтобы можно было давить на мировое общественное мнение.
— Bastardo! — процедил кардинал. — Ублюдок!
Однако прелат быстро овладел собой: — Антонио, когда мы с вами познакомились в Вене, вы дезертировали из рядов «Опус Деи». Но вы поклялись служить папе, а если он станет недееспособным — тогда служить папству, ибо именно оно — опора Запада. Наш досточтимый Святейший Отец болен, он отдает все свои силы и внимание толпам, которые бурно приветствуют его всюду, где бы он ни появился во время поездок. А реальное управление церковью вот уже двадцать лет взвалено на плечи нескольких человек вроде меня. Папа подчас даже не знает о тех опасностях, от которых нам приходится обороняться. Я часто вынужден действовать от его имени, и сейчас я снова поступлю так же. Я могу рассчитывать на вашу помощь? Нужно… нейтрализовать Кальфо и восстановить наш контроль над Союзом Святого Пия V. Без промедления.
— Ваше преосвященство…
Кардинал крепко сжал губы, лицо его вдруг удлинилось, щеки уже не казались такими округлыми. Когда он заговорил, в его голосе послышалось что – то похожее на шипение:
— Мой мальчик, вспомни: когда ты приехал в Вену, за тобой гнались по пятам. «Опус Деи» — не та организация, из которой можно уйти, тем более если ты позволил себе ее критиковать. Ты был юнцом, идеалистом, не понимал, что натворил! Я взял тебя под крыло, защитил, затем почтил особым доверием. И в Союз Святого Пия V тебя ввел именно я. Кто, как не я, заплатил этим одержимым каталонцам из окружения Эскривы де Балагера, чтобы помалкивали, когда Кальфо проводил свое расследование насчет тебя? Я только прошу отплатить мне тем же, Антонио!
Молодой человек упрямо склонил голову. Катцингер почувствовал, что здесь одного приказа недостаточно — нужно подхлестнуть возмущение андалузца, разбудить его взрывной темперамент, затронув слабую струну. Его суровый, непреклонный нрав отвергает все телесное. После долгих лет подавления сексуальности в школе «Опус Деи» все это в нем до болезненности гипертрофировано…
Черты лица кардинала смягчились, теперь он источал мед:
— Знаешь, что он такое, этот твой ректор? Известно ли тебе, что представляет собой этот человек, которого ты уважаешь, несмотря на его недисциплинированность? Ты и вообразить себе не можешь, какие ужасы способен задумать первый из Двенадцати, и это в десяти шагах от святого места, гробницы Петра! Несколько дней назад я выслушал одну из его жертв, молодую женщину, прекрасную и чистую, словно мадонна, которую он обесчестил, не только надругавшись над ее телом, но и втоптав в грязь ее душу истинной верующей. И она была не первой среди оскверненных им. Ты этого не знал? Ладно, я тебе расскажу, что он с ней уже сделал и что еще собирается сотворить не далее как завтра.
Несколько мгновений он что – то шептал, шелестел чуть слышно, словно стараясь, чтобы его речь не донеслась до распятия, висевшего на стене у него за спиной.
Когда он кончил, Антонио вскинул голову. Его черные глаза горели жестоким, неумолимым огнем. Он вышел из кардинальского кабинета, не произнеся больше ни слова.
С тяжелым вздохом андалузец оторвался от парапета моста. Чтобы начать действовать, ему нужно было оживить в памяти эту мерзкую сцену. Да, церковь непрестанно нуждается в очищении, пусть даже каленым железом. Приказы кардинала освобождали его лично от всякой ответственности — это тоже испокон веку было силой церкви. Трудное решение, нравственное насилие, необходимость отсечь пораженную гангреной конечность… Никогда тот, чья рука заносит клинок, кромсающий живое, не отвечает за пролитую кровь, за погубленные жизни. Ответственность — дело церкви.
85
Алессандро Кальфо с довольным видом отступил назад, полюбовался — великолепно! На паркетном полу его комнаты лежал громадный крест, два широких бруса которого позволят телу привольно растянуться. Соне будет удобно. Он, примериваясь, раскинул руки с двумя тесемками из мягкого шелка, которые предусмотрительно приготовил. Что до ног, они должны оставаться свободными. Стоило лишь вообразить, какова будет сцена, и уже застучало в висках, кровь начала приливать к низу живота; он телесно сольется с молодой женщиной, распростершись на месте божественного мученика, и это будет самый возвышенный половой акт из всех, когда – либо им испытанных. Божественное окончательно соединится с человеческим, все его существо до малейшей клеточки преисполнится экстазом, когда искупительная Христова жертва предстанет в столь совершенно форме. Насилие не потребуется, Соня уступит, он это знал, чувствовал. Ее исполненная ужаса реакция в прошлый раз была лишь следствием удивления. Она подчинится, как всегда.
Он позаботился, чтобы византийская икона висела на стене точно над крестом, чтобы во время культового обряда Соня могла, просто подняв глаза, смотреть на этот образ, успокоительный для ее православной души. Да, он обо всем подумал, все должно быть безупречно. А еще завтра вечером он отнесет проклятое послание на пустую полку, так давно ожидающую его.
Звонок заставил его вздрогнуть. Уже? Обычно эта скромница являлась, только когда стемнеет Может быть, сегодня и ей не терпится? Он довольно ухмыльнулся и пошел открывать.
Это была не Соня.
— Ан… Антонио? Но почему вы здесь? Я же на значил вам явиться завтра утром, Нил должен сперва увидеться с поляком, это произойдет сего дня вечером… Как это понимать?..
Антонио надвигался на него, вынуждая отступать в глубь коридора.
— Понимать надо так, что нам надо поговорить брат ректор.
— Поговорить? Но я буду говорить, когда считаю нужным! Вы последний из Двенадцати, и ни коей мере…
Антонио продолжал наступать, не отпускав взглядом глаз неаполитанца, а тот все пятился наталкиваясь на стены.
— Решаешь уже не ты, а Бог, которому ты якобы служишь.
— Что такое… как это «якобы»? Да кто вам разрешил говорить со мной в подобном тоне?
Они были уже перед дверью, которую Кальфо оставил открытой.
— Кто мне разрешил? А тебе, несчастный, кто разрешил предать обет целомудрия? Кто позволил тебе обесчестить создание Божье, защищенное твоим же епископским саном?
Толкнув маленького толстяка боком, он вынудил его снова отступить, на сей раз внутрь комнаты. Кальфо споткнулся о подножие креста, едва удержавшись на ногах. Антонио быстрым взглядом кинул тщательно подготовленную декорацию, так и есть, Катцингер ему не солгал.
