крюк дорого обойдется войску. Припасы были не бесконечны. Их было мало, и пришлось разделить на две части, и собой увезти они смогли далеко не все. Теперь же их придется растягивать на еще б
ольший срок, а пять-шесть дней, о которых говорил Хиаши, могли запросто превратиться в неделю, полторы…
Мародерства Мамору намеревался избегать так долго, как только возможно. Потому что земли вокруг и без того были истощены подготовкой к войне, которую загодя начал Император. Отобрать у крестьян рис означало лишить их возможности засеять новый урожай, когда в страну придет тепло. А это, в свою очередь, означало голод — уже летом и точно осенью.
Но порой выбора не оставалось… Между крестьянами и своим войском Мамору выберет, конечно же, войско. Но он очень не хотел этого делать.
Без надёжного Такахиро оказалось сложнее, чем он предполагал, и ему пришлось ждать, пока вернется Хиаши, чтобы отдать ему еще один приказ.
— Нужно начинать урезать вечерние порции, — сказал он мрачно, смотря в такое же хмурое лицо полководца. — На четверть. Пока.
— Да, господин, — кивнул тот. — Я отдам приказ.
— Только тихо, — Мамору поднес к глазам ладонь, щурясь против солнца, показавшегося из-за туч. — Я не хочу, чтобы раньше времени пошли разговоры.
— Я займусь этим сам, — пообещал Хиаши. — Стану отмерять рис несколько дней. Потом они привыкнут.
— Да, — он одобрительно прикрыл глаза, хотя знал, что незамеченным это все равно не останется.
Конечно же, о том, что риса стало меньше, заговорили уже на первой вечерней стоянке. Никто не роптал. Пока.
Мамору смотрел на плошку, которую держал в руке, и поверх пламени вглядывался в лица самураев, с которыми делил сегодня небольшой костер и трапезу. Даже в походе он старался проводить каждый вечер с разными людьми, чтобы услышать всех.
— А если и вторая переправа окажется сожжена, господин? — спросили у него, когда плошки, и без того наполненные не доверху, опустели.
— Не окажется, — ответил он с уверенностью, которую на самом деле не чувствовал.
Но его самураи знали, что он лгал редко, почти никогда. И потому поверили ему с первого же слова. Лица тех, кто сидел подле него у костра, смягчились; на них вернулись улыбки, и кто-то принялся рассказывать истории, кто-то засмеялся, кто-то удачно пошутил, и самураи отозвались громким, дружным хохотом…
Мамору слушал их и улыбался, но его глаза оставались сухими и холодными.
Что он скажет им, если вторая переправа действительно окажется сожжена?..
Он знал это настроение, знал, как стремительно могут произойти перемены в войске, и чем дальше от дома, чем дольше времени проведено в походе, тем жестче становились люди, тем острее отзывались на малейшие преграды. Он верил, что среди них не было слабаков, но даже сильные устают, даже сильные сдаются, позволяют чувствам взять верх над разумом…
Той ночью, скрывшись под наскоро поставленным навесом, он зажег лучину и развернул карту. Если вторая переправа окажется уничтожена, им придется переходить бурную реку вброд, а для этого провести в пути еще несколько лишних дней, прежде чем они достигнут точки на карте, где река сужалась, где течение становилось слабее. Где у них будет шанс переправиться на другой берег благополучно.
Свернув карту себе за пазуху, Мамору отправился разыскивать Хиаши. Тот как раз расставлял дозорных вокруг огромного пространства, которое заняло войско.
— Нужно отправить вперед людей, — сказал он полководцу, понизив голос. — Я хочу узнать как можно раньше, цела ли переправа.
Тот вскинул голову, коротко посмотрел на него и кивнул.
— Сделаю это сегодня же, — пообещал и вернулся к прерванному занятию.
Теперь оставалось только ждать.
Через два дня дозорные, которых отправил Хиаши, вернулись. И Мамору понял, что уже он сам не до конца осознал безумство собственного брата.
— Она еще дымится, господин, — сказал ему самурай с измученным, посеревшим лицом. — Переправа еще дымится…
— Значит, мы пойдем вброд, — Мамору скрипнул зубами и перехватил внимательный взгляд Хиаши.
— Я подготовлю войско, господин, — тяжело уронил тот и увел коня прочь.
Уничтожение первой переправы он ожидал. Но второй… Теперь часть Империи, что лежала по другую сторону реки, была практически отрезана от оставшейся половины. Их соединяли лишь восточные земли, в которые направилась Талила, потому что в них через реку был выстроен крепкий каменный мост, который нельзя было сжечь.
Тем, кто остался на западе, придется переправляться на другой берег своими силами. Но бурное течение могло потопить небольшие лодки и плоты, а других у крестьян не было. И никакой торговец не станет рисковать своим товаром и деньгами, не прикажет отправить повозки вброд.
Император сделал это, чтобы остановить продвижение армии Мамору. Но это было как отсечь самому себе руку. Он не мог не понимать, что войско попробует перейти реку вброд, пусть это и означало потерю времени и сил, а также — людей, потому что не все дойдут до другого берега.
И Мамору впору было задуматься, почему же его младший брат решился на столь огромный риск?.. Он был безумцем, ослепленным ненавистью и жаждой мести, но крылась ли причина в этом? Или в чем-то другом?
Например, в том, что в его глазах такой риск был оправдан?.. Что такой риск мог привести к быстрой победе?
Но Мамору этого не сделал. Он не задумался.
И много позже он об этом сильно пожалеет.
***
Войско роптало. Глухой, недовольный шум гулял среди самураев, пронизывая ряды, словно затяжной холодный дождь.
Это началось не сразу. Сперва воины просто терпели, стиснув зубы, когда порция за вечерней трапезой стала на четверть меньше. Когда вместо полноценного ужина им выдавали плошку жидкой каши, кусок жесткой лепешки и пригоршню сушеного мяса. Когда вместо горячего бульона приходилось жевать холодную, уже почти несъедобную лепешку.
Они терпели, потому что знали: война требует жертв.
Но когда голод стал постоянным спутником, когда у костров стало меньше разговоров, а больше угрюмого молчания, терпение начало истощаться.
— Мы идем слишком долго, — первые жалобы прозвучали спустя неделю.
Они делали крюк.
Огромный, изматывающий крюк, который каждый день отдалял их от столицы Империи и от настоящего врага. Путь был тяжелым и потому казался бесконечным. Каждый день грязь липла к сапогам, и даже лошади увязали в разбитой дороге. Они теряли силы, обозы застревали в топях, и людям приходилось вручную вытягивать повозки, погружая ноги в холодную жижу.
Мамору слышал ропот и видел недовольных. Лучше всего он слышал то, о чем пока не говорили. Их было не так много, тех, кто возмущался вечерами у тусклых костров, которые не согревали. Но любое зерно рано или поздно дает
