Капитан Снесарев растерянно пожал плечами.
— В этой суматохе, — сказал он. — Я затрудняюсь. Я не присутствовал при опечатывании вализы. Но генерал Врангель лично просил меня напомнить, чтобы все газеты, в том числе и советские, продающиеся здесь, были отправлены с почтой для него, — настаивал Венделовский. — Это приказ, и я обязан. Это мой служебный долг, наконец.
Издетский молча наблюдал за этой сценой. Авторитет Альберта Николаевича, имевшего личное поручение от самого Врангеля, значительно вырастал в его глазах.
— Хорошо, — сказал Снесарев. — Я пошлю кого-нибудь к киоску.
— И вы полагаете, я смогу провезти их в боковом кармане пиджака? Вализа ведь запечатана.
— Не понял, — Снесарев смешался.
— На первом же пограничном пункте меня из-за вашей нерасторопности, господин капитан, арестуют, как большевистского агитатора. Так что распорядитесь только о газетах нашего направления.
Слушаюсь, господин Венделовский, — капитан впервые за время их знакомства почтительно принял под козырек и, четко развернувшись, вышел...
И вот снова поезд, стучат колеса на стыках рельсов. Снова страны, границы, вокзалы, разъезды. Снова купе на двоих — один отдыхает, другой несет бдительную вахту. Какая это поездка? Третья? Пятая? С разрешения Центра Альберт Николаевич начал работать — содержание каждой перевозимой вализы просматривается, с наиболее интересных документов врангелевского штаба снимаются фотокопии. Издетский, получивший не одно доказательство дружеских чувств коллеги, при необходимости нейтрализуется. Однако, за исключением активизации кутеповцев в Болгарии, ничего существенного пока не обнаружено. Ярких документальных материалов, подтверждающих связь белой армии и ее вождей с правительственными кругами Англии, Франции, Польши, не прослеживается. Задание Центра не выполнено. Но Венделовский чувствует шестым чувством, интуицией разведчика — поиск надо начинать с Болгарии...
«Плечи» поездок удлинялись. Время, проводимое в пути, увеличивалось. И хотя дипкурьерская работа становилась все отлаженней, привычнее и обыденнее, чаще стали проявляться непредвиденные, кажущиеся случайными, мелкие, в сущности, срывы, досадные задержки, недоразумения. В их обилии чувствовалась определенная система, легкая, почти неощутимая направляющая рука, присутствие которой давало о себе знать все настойчивей, хотя и маскировалась она по-прежнему столь же искусно. Венделовский понимал: ими начинают интересоваться спецслужбы все большего числа стран. Слишком многие из них связывали свою политику и дипломатию с еще существующей армией Врангеля, хотели как можно чаще знать, кто, как, с чьей помощью надеется использовать полки кадровых, отмобилизованных солдат и офицеров, готовых по первому приказу своих командиров стать кондотьерами и направить оружие против тех, кого повелят считать врагами. Наиболее активными оставались французы. Они больше всех поистратились на Врангеля и хотели знать, чем он занимается и о чем думает.
Альберт Николаевич вспомнил и предыдущую поездку. Они прибыли прямиком в Прагу, сдали почту в управление военного агента, пересели на другом вокзале на будапештский поезд и отправились в Венгрию. На пограничной станция попали в забастовку железнодорожных служащих и просидели трое суток в вагоне, без денег и еды, боясь, что у них под любым предлогом могут отнять вализу. Из-за непредвиденной задержки и возникла гонка, которая продолжалась по всему дальнейшему маршруту. А на вокзале в Будапеште их уже ждал помощник полковника фон Лампе — Иловайский, он прямо в купе принял и передал им почту. Сербскую границу миновали ночью. Два часа всего они пробыли в Белграде и, получив распоряжение не останавливаться в Сремских Карловцах, отбыли через Ниш, по живописной долине реки Моравы, мимо Косова Поля на Цариброд — последнюю станцию перед болгарской границей. Здесь существовал так называемый «русский этап», которым заведовал бывший полковник Долгов («Не смейте говорить «бывший»: меня трясет!»). При станции чуть ли не круглосуточно работала харчевня, где кипел огромный самовар и продавались бутерброды. Вокруг была дикая природа — поросшие лесом высокие холмы, внизу шумела бурная, горная речка. Переехав границу, Венделовский всегда остро чувствовал: Европа оставалась позади, он — на Балканах. Впечатления были безотрадными — грязные маленькие вокзалы, переполненные крестьянами и вчерашними солдатами (куда они все ехали — оставалось загадкой), одинокий извозчик, покосившиеся домики, разбросанные в беспорядке, месиво грязи на жалких центральных городских площадях. Правда, если быть объективным, Европа явно уступала в другом — в еде: Балканы встречали пассажиров белым хлебом, сыром, колбасой...
Тут мысли Венделовского были прерваны приходом жандарма, которого почему-то сопровождал похожий на страуса человек, представившийся на французском языке «инспектором специальной полиции». Жандарм проверил их документы, а «инспектор» неожиданно предложил им сойти со всем багажом, угрюмо заметив, что неподчинение, а тем более сопротивление бесполезно. Он показал кивком головы на окно: с высокого перрона в купе заглядывали три совершенно одинаковые, с нафабренными усами, физиономии. Издетский начал было скандал, но Альберту Николаевичу удалось укротить его, и, эскортируемые бдительными стражами, отобравшими у них вализу и багаж, они отправились в помещение вокзала. Положение было безвыходное: ничего не сделать — болгарская полиция у себя, на границе, проводила таможенный досмотр. Но когда по приказу француза была вскрыта вализа, Венделовский выразил решительный протест и потребовал, чтобы ему предоставили возможность связаться с Софией, с русским посольством. Альберт Николаевич уже знал содержание вализы (успел ознакомиться), поэтому внутренне он не очень-то и волновался, однако проявить дипломатические способности и служебное рвение следовало для пользы дела. Он добился удовлетворения просьбы, и его провели в аппаратную. Единственно, что его занимало, — участие в этой акции представителей доброй и старой союзницы Франции. Чем оно вызвано? Цель их задержания была неясна... Не дозвонившись до посланника Петряева, Венделовский разыскал военного агента генерала Ронжина и, доложив о случившемся, просил вмешательства и распоряжений. Разговор с Ронжиным тоже не помог Венделовскому прояснить ситуацию. Характерно, что досмотр и задержание произошли в Болгарии. Именно в Болгарии, находящейся в преддверии каких-то событий.
Когда он вернулся, ему объявили, что они оба арестованы, а их багаж и почта конфискованы. «На каком основании?» — спросил он по-французски, демонстративно обращаясь не к жандармам, а к «инспектору». — «За провоз контрабандных товаров, — невозмутимо ответил тот. — Изъяты бриллианты».
— В чем дело, Станислав Игнатьевич? — спросил Венделовский.
У Издетского был вид побитой дворняги.
— М’сьс — француз? — осведомился «инспектор».
— Я русский, — по-французски ответил Альберт Николаевич.
— У вашего коллеги изъяты два крупных бриллианта. Мы приняли решение задержать вас до выяснения обстоятельств и ваших личностей. Просим следовать, господа.
Их провели через привокзальную площадь в одноэтажное приземистое здание с решетками на окнах и заперли в комнате, обставленной убого, хотя и не без полицейской сообразительности: прибитый к полу струганый стол, две дубовые скамьи рядом, платяной шкаф, деревянные кровати, застланные домотканым рядном. Когда охранники ушли и сухо щелкнул замок запираемой двери, Венделовский, посмотрев на коллегу с презрением, сказал сухо:
— Рассказывайте! И без фантазий. Иначе вам одному расхлебывать это забавное происшествие. Одно слово лжи, и я умываю руки.
— Я думаю, это происки... э... большевиков, — выдавил Издетский.
— О большевиках потом. Начинайте с бриллиантов.
— Ничего особенного. Одна пожилая дама из Белграда дала мне... э... два камушка и просила продать в Константинополе. Она несколько раз помогала мне — долг платежом красен.
— Она делилась с вами?
— Как вы могли подумать?! — По тому, каким тоном были произнесены эти слова, Венделовский понял: врет, брал свою долю, и немалую.
— Очень мне все это не нравится, Станислав Игнатьевич, — с почти искренним сожалением сказал Альберт Николаевич. В душе он радовался: Издетский попадал в полную зависимость от него, хотя неизвестно было еще, чем могла обернуться для них эта непредусмотренная ситуация. — Мы — дипкурьеры главнокомандующего русской армией, а не... ловцы бриллиантов. Придется отдать их этому французу.
— Но это... э... э... невозможно! — вскрикнул Издетский. — Как я расплачусь?
— Вот это ваша забота. Я, к сожалению, ничем помочь не могу. Вы же не посвящали меня в свои финансовые аферы. Не доверяли, вероятно. Делиться не хотели.
— Да я впервые пошел на это! Слово офицера!
