Позвольте мне поздравить Вас с наступающим праздником и пожелать Вам всякого благополучия.
Глубоко уважающий Вас и искренно преданный Вам
Евгений Ефимов».
В конце декабря я был тронут полученной депешей директора:
«Воспитанники Академии заготовили рождественские подарки воинам и просят препроводить их Вашему Превосходительству соблаговолите дать указания. Ефимов».
Дав соответствующие указания, куда направить подарки, я депешей поблагодарил учеников. Когда же подарки пришли, то раздав их, я отправил следующую депешу на имя директора:
«Сегодня роздал стрелкам вверенной мне дивизии подарки, полученные мною от академии. Не нахожу слов благодарить Вас и всех участвовавших в сборе подарков и учеников академии от себя и моих сибирских стрелков за дорогое оказанное ими внимание. Чудные подарки доставили стрелкам огромную радость, придали им еще больше бодрости, – для меня же раздача подарков от воспитанников родной академии был днем праздника.
Попечитель Джунковский».
Вслед затем я получил письмо от директора:
«г. Москва. 8 января 1917 г.
Глубокоуважаемый Владимир Феодорович!
Позвольте принести Вам поздравление с Новым Годом и искренно пожелать Вам всякого благополучия. Я был очень огорчен, узнав, что Ваш приезд в Москву и Петроград совпал с моим отъездом из этих городов, и я потерял таким образом возможность повидаться с Вами. Своей поездкой в Петроград я в общем доволен. Пробыл там три дня и все их провел в министерстве. Приняли меня как будто радушно, всех, кого нужно, повидал и намеченные вопросы выяснил. Прежде всего побывал у Лагорио – очень любезный человек, но интересующийся школой, по моему впечатлению, больше по должности.
По существу. Отношение его к академии я бы назвал иронически-почтительным: почтительность всецело относится к Вам, как ее попечителю; мягкая же ирония – к порядкам школы. С них он и начал свое слово. Я не посвящал его в status quo и ограничивался лишь самыми общими положениями и штрихами. Но чувствовалось его большая осведомленность и даже фактического свойства.
Со своей стороны, я больше старался держаться в плоскости задач и принципов коммерческого и профессионального образования вообще. При прощании он просил меня рассчитывать на поддержку учебного отдела, хотя в беседе я не дал ему достаточного материала для суждения о своих конкретных планах.
Иной характер имел визит к начальнику отделения Михайлову[339]. Это желчный, обиженный чиновник, в день моего посещения страдавший к тому же ишиасом. Но очень интересный человек. Это он вместе с Витте начал насаждать в России коммерческое образование, так что история последнего не только прошла на его глазах, но он был ее активным участником.
Встретил он меня сухо вопросом – по какому делу я явился в министерство. Но мало-помалу беседа приняла оживленный, принципиальный характер на тему о кризисе, переживаемом коммерческим образованием, и его перспективах и путях его реформирования. Михайлов оживился и с увлечением поддерживал разговор. Визит мой к нему длился 3½ часа. С ним-то я подробно выяснил и вопросы, меня интересовавшие.
Первый вопрос о технике назначения и увольнения преподавателей. Я хорошо представлял ее себе по законоположениям и уставу академии, но мне хотелось узнать, как она отражается в министерских канцеляриях, и какова возможная роль министерства в деле обновления педагогического персонала. Михайлов отнесся очень сочувственно к этой задаче и потому очень охотно делился своими соображениями и практикой. Назначение и увольнение преподавателей (штатных) совершается журнальным постановлением совета академии, утверждаемым попечителем. Прибегать к 3-му пункту нет никакой надобности, за исключением специфических случаев. Права попечителя, таким образом, в этом отношении равны правам главноуправляющего и министра, и его компетенция распространяется на все классы должностей. Отсюда жалобы на соответствующее постановление совета, утвержденное попечителем, возможны лишь в Сенат и то с формальной стороны.
Впрочем, Михайлов оговорился, что они принимают жалобы даже на своего министра, в отношении же академии министерство может просить только о сообщении мотивов постановления совета, но оно не властно над ним, если оно состоялось в порядке, предусмотренном уставом академии.
Он привел курьезный случай увольнения преподавателя по прошению, хотя им не было подано такового. На жалобу в Сенат учебный отдел ответил, что прошение было словесное, но если жалобщик предпочитает быть уволенным без прошения, то со стороны учебного отдела «не встретится препятствий». Выслужившие пенсии могут быть отчислены за выслугой лет. Наконец, возможно причисление к министерству путем сношений попечителя с управляющим учебным отделом. Но увольнению желательно, как я и имел в виду, чтобы предшествовало предложение о подаче прошения об отставке.
Второй вопрос – отношение министерства к предположенному изменению в преподавании немецкого языка. Министерство, как я заключил из беседы с Михайловым, утвердит как факультативность, так и сокращение числа часов. Но лично он склоняется к последнему – в этом отношении он высказал как раз те соображения и положения, какие были приведены на общем собрании Общества любителей коммерческих знаний.
Третий вопрос – о капитале имени Зосимы (на преподавание ново-греческого языка), возбужденный мною в заседании совета академии. Михайлов рекомендовал, в виду отсутствия положения о капитале Зосимы, составить такое положение, а они его утвердят, и внести в него пункт о расходовании сумм, остающихся за покрытием расходов по преподаванию новогреч. яз.
Наконец, четвертый существенный вопрос – прибавке персоналу академии по закону 22 октября 1916 г. По этому вопросу, по указанию Михайлова я беседовал с Фехнером, которому поручено ведение этого дела. От него я узнал, что общее направление работы комиссии (Кузьминского, по газетам получившего 2-x месячный отпуск) – возможное сокращение выдач. И первый акт комиссии – сокращение просимого аванса на 300 000. Распределять аванс (300 000) будет не учебный отдел, а комиссия Кузьминского. В виду этого Фехнер выразил большое сомнение, получит ли академия ассигновку, как богатое учебное заведение. Фехнер имел в виду поставить академию и некоторые аналогичные учебные заведения на обсуждение комиссии в первую очередь руководствуясь соображением «если пройдут такие киты, то за другие школы беспокоиться нечего». Мои доводы не произвели на него впечатления, и чувствовалось, что его положение в комиссии Кузьминского не авторитетно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
