В конце января я получил из учебного отдела требование о дополнительных сведениях бюджетного характера, выходящие за пределы его первоначального циркуляра. Эти сведения я уже отправил и воспользовался случаем, чтобы на основании цифровых данных рассеять неправильное преувеличенное представление об обеспеченности академии. Очевидно, решение вопроса о прибавках затягивается. В связи с этим позвольте мне рассказать интересное событие в академии.
После Рождества занятия начались при очень хорошей атмосфере в учительской. Она не понравилась определенной кучке, которая и задалась целью ее разрушить. И вот в учительской появляется анонимный лист, извещающий о «собрании, которое состоится 27-го янв. в 7 часов вечера в академии по вопросу о материальном положении в связи с неполучением министерской прибавки». Я знал, что это дело затеяли Пичета, Кислицын, Казаков, Арабаджи, но никто не обратился ко мне за разрешением. Лицам же, предлагавшим вопрос: «а директор знает?» – они отвечали – это с его разрешения и, ссылаясь на разрешение, данное мною 18-го ноября по вопросу «о выяснении своего отношения к полученной прибавке», потерявшему всякий смысл, так как все прибавку приняли.
Лист быстро стал покрываться надписями. Я обратился к Казакову с вопросом, не он ли инициатор собрания, т. к. он – инспектор и его подпись на листе. Он категорически отверг это и подчеркнул, что считает собрание бесцельным, так как все осведомлены о ходе дела и Вашем в нем участии. Тот же вопрос я предложил Кислицыну, так как он передал лист для сбора подписей лицу, обычно делающему это по поручению директора. Он ответил, что не он инициатор (хотя заголовок листа написан им), лист же просил его передать Пичета.
Дальнейшие расспросы я прекратил и ждал дня собрания 27-го. Когда собрались, я пошел к ним, застал небольшое собрание (многих отпугнул слух о его неразрешенности), человек 14, в полном молчании. Я молча занял председательское место и сказал буквально следующее: «Я очень извиняюсь, господа, что я незванным пришел в ваше собрание, но я должен был это сделать, так как многие, я знаю, введены в заблуждение, будто это собрание мною разрешено. Между тем я сам узнал о нем из анонимного листа, положенного в учительской, инициаторы собрания не сочли нужным даже осведомить меня о нем. И я их не знаю. Я обратился к А. В. Казакову, как к своему помощнику, подпись которого стояла на листе, – не он ли инициатор? Но он категорически ответил отрицанием и добавил, что считает собрание бесцельным и оскорбительным по форме. Я обратился к Н. Ю. Кислицыну, но он сослался на В. И. Пичету. Мне стало ясно, что, если я пойду путем таких расспросов, то я пойду путем розыска, который считаю ниже достоинства Академии, достоинства педагога, наконец, своего собственного достоинства. Не зная инициаторов, я и пришел сюда, чтобы сказать то, что сказал бы им – именно, что считаю такой способ созыва собрания совершенно недопустимым: он нарушает элементарную общественную дисциплину и вводит в школу анархию тем более опасную, что мы боремся с анархией среди воспитанников. Ссылаются на разрешение, данное мною 18-го ноября, но предметы различны, самый вопрос об отношении к полученной прибавке ликвидирован уже тем, что все прибавку получили и взяли. Ясно, что при таких условиях ссылка на разрешение 18-го ноября лишена основания.
Но толкуя даже самым широким образом разрешение 18-го ноября, все же устроители настоящего собрания, казалось бы, должны были прийти ко мне и спросить, не имею ли против того, чтобы они использовали мое разрешение именно 27-го января в 7 часов вечера. Из уважения к педагогической корпорации и лицам, введенным в заблуждение, я не закрываю настоящего собрания, но из сказанного ясно, что сам я не могу остаться в нем и принять участие в вашем совещании. Еще раз извиняюсь и до свидания».
Пичета пытался остановить меня, считая, что я должен его выслушать до конца, т. к. сказал ему много резкого. Я ответил, что говорил не ему, а всем, что из его слов только сейчас узнаю, что он один из инициаторов, наконец, его объяснения имели бы смысл не после, а до собрания. После этого Пичета совершенно потерял равновесие и начал бессвязно выкрикивать что-то о Вашей к нему телеграмме, что мне, как товарищу, не нужно было специальное приглашение, что я наговорил много бранных слов. Последняя фраза вызвала протесты со стороны присутствующих. После своей реплики – я здесь не товарищ, а директор и ни одного бранного слова не сказал – я повернулся и ушел. О последующем я знаю по многим рассказам, которые меня убедили в целесообразности моего выступления. На другой день ко мне явилась депутация с просьбой о разрешении собрания. Я дал такое разрешение. Но это заседание не состоялось: пришло всего 7–9 человек.
Трудно формулировать результаты моего выступления, но оно было необходимо и, по моим наблюдениям, произвело переворот в их психике в смысле признания директорской власти. Все идет гладко, хотя не льщу себя надеждой, что это был последний натиск; впрочем, это меня уже не волнует.
Мною изготовлен отчет о манкировках за декабрь и январь; я представлю Вам в скором времени. Эти месяцы дали значительное число, превосходящее число манкировок прошлого года. Но данный случай объясняется сильными морозами, которые стоят в Москве до сих пор, повальной инфлюэнции в тяжелой форме, расстройством трамвайного движения, принимающим характер общественного бедствия.
В этом отношении нет надежд на улучшение перспектив, наоборот, приходится готовить себя к худшему. Утешаю себя той мыслью, что в Академии нет еще ни малейших признаков дезорганизации школьного дела. Хотя со стороны других учебных заведений идут такие грустные жалобы.
После смерти Грунера осталась семья из взрослых детей и вдовы; ее имя Берта Адольфовна Грунер, адрес же: Старая Басманная, д. 15, кв. 26.
Боюсь, что я неловко и неуместно врываюсь в Вашу первостепенной важности работу со своими маленькими академическими заботами. Здесь, в тылу, непроходимо мрачно и все мрачнеет еще. Но все, конечно, забудется и повеселеет с первой же ласточкой с фронта.
Горячо желаю Вам здоровья.
Сердечно преданный Вам
Евгений Ефимов».
Это было последнее его письмо, адресованное мне как попечителю. В последних числах февраля совершился переворот, самодержавие пало, власть перешла к Временному правительству. Я не счел возможным оставаться попечителем академии, считая свои функции оконченными и обратился с нижеследующими бумагами от 4 марта 1917 года к министру торговли и промышленности:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
