Монтекки. Не позволю, дружочек! Те, кто хотели разделить горе, были на похоронах, а тебя я там что-то не заметил.
Антонио. Я скорбел в одиночестве. Только так я могу дать волю чувствам. И потом, у меня нет приличного черного костюма, дядя.
Монтекки (разглядывая его). А почему ж у тебя нет приличного костюма, дружочек?
Антонио. Ограбили. Дорогой ограбили разбойники, дядя. Раздели до нитки…
Монтекки. И при этом, я вижу, еще и напоили вином?
Антонио (не замечает иронии). «Граппой». Глумились, и заставили выпить огромную бутыль виноградной водки!.. Два дня не могу придти в себя от мучений… Смертельная жажда… В груди — горит. А вообще я не пью, дядя.
Монтекки. Не называй меня дядей, дружочек, пока я не разберусь, кто ты? Ты — кто?
Антонио. Я — Антонио Неапольский из семьи Монтекки… По двум линиям. По отцовской — я из южных Монтекки, которые пришли с Сицилии, а по материнской — совсем близкая родня. Роднее не бывает… Троюродные сестры — мать моя и супруга ваша, светлая им память обеим… Очень они любили друг дружку в детстве…
Монтекки (задумчиво). И обе сейчас не могут это подтвердить… Ладно. Будем считать, что поверил. (Протянул руку). Здравствуй, племянник!
Антонио. Здравствуйте, дядя! (Целует руку).
Монтекки. И чем же вызван твой приезд в Верону, племянник?
Антонио. Соскучился! То есть, я здесь впервые, но много наслышан и даже часто видел город во сне… Река Адидже, что величаво несет свои прозрачные воды… Кружевные мосты… Знаменитый костел… Я очень тосковал по Вероне. Кроме того, я знал, что здесь много нас, Монтекки, а мы, как никто, славимся гостеприимством…
Монтекки. Короче, тебе нужны деньги?
Антонио (с обезоруживающей прямотой). Да.
Монтекки. Денег я тебе не дам.
Антонио. Я это сразу понял, дядя.
Монтекки. Но я могу помочь тебе исправить твою беспутную жизнь. Ты хочешь жениться?
Антонио. Нет.
Монтекки. Почему?
Антонио. Я был женат, дядя. Но, видно, я не создан для семейного счастья — обе жены мои умерли… Цыганка мне нагадала, что в третьей семейной жизни умру я.
Монтекки. В твоем положении быть суеверным — слишком большая роскошь. За невестой дадут хорошее приданое.
Антонио. Сколько?
Монтекки. Думаю… тысяч пятьдесят!
Пауза.
Антонио. С Капулетти, я думаю, можно содрать и побольше…
Пауза.
Монтекки. Ты подслушивал, негодяй?
Антонио. Я бы мог сказать: «О, нет!», но я слишком ценю ваше время, дорогой дядя… Вы разговаривали довольно громко, а затыкать уши не в моих правилах… Итак, вы решили насолить Капулетти! Что ж, я готов послужить интересам семьи! Но пятидесяти тысяч мало, когда рискуешь жизнью…
Монтекки. Возможно, они дадут шестьдесят…
Антонио. Что они дадут, я выясню у них. Что дадите вы?
Монтекки. Ах ты, сукин сын!..
Антонио. Если враги дают шестьдесят, то свои, я думаю, должны дать не меньше. Стыдно нам быть хуже Капулетти!
Монтекки. Скотина!
Антонио. И не ругайте меня, пожалуйста, дядя, — тем самым вы повышаете цену!
Монтекки (Бенволио). Где ты нашел это чудовище?
Бенволио. Он нам подходит?
Монтекки. Безусловно. Он лучше, вернее — хуже, чем можно было ожидать. И сколько бы это ни стоило, дело чести семьи Монтекки избавиться от этого субъекта! Благословляю тебя, племянник! (Целует Антонио). Какие комиссионные взял с тебя Бенволио?
Антонио. Спросите лучше у него, дорогой дядя…
Монтекки (Бенволио и Антонио). Оба — вон! Чтоб я вас не видел в такой день!
Бенволио и Антонио уходят. Монтекки вновь подходит к портрету Ромео.
Мой честный мальчик, как ты мог уйти?…Живое сердце может ли снестиИ боль, и ужас, и тоску попеременно,Когда увидишь, кто пришел на смену?…
Молится.
Картина третья
Келья монастыря Лоренцо и перед ним Розалина, женщина лет двадцати.
Розалина. (заканчивая исповедь).
… Ну, вот, святой отец, и весь рассказПро прошлые грехи, ошибки и невзгоды…В чем виновата я, а в Чем природа,Не мне судить…И умоляю васСкорее в монастырь помочь найти дорогу,Чтобы остатки дней Я посвятила Богу!..
Лоренцо.
Да, дочь моя, печален твой рассказ…И выбор твой, как верный францисканец,Обязан я одобрить…Но позвольКак человеку, что тебе в отцыГодится по годам, ане по званью,Спасти от необдуманных шагов,Предостеречь поспешное решенье!Ты говоришь мне, что «остатки дней»Готова провести в суровых стенахМонастыря.Но знаешь ли ты, дочь,Что дней здесь мало? Здесь — сплошная ночь,Заполненная нудною молитвой,Слова которой иногда, как бритва,У горла встанут!И соблазн грехаНе исчезает с пеньем петуха…Тут нет еды, есть лишь подобье пищи,А келья узкая — не лучшее жилищеДля тех, кто любит танцы, и гостей…И вкусный завтрак, поданный в постель…Поверь! Когда уходишь от беды,Отчаянье — не лучший поводырь!Поэтому прошу тебя, подумай,Сто раз отмерь…
Розалина (резко перебивая). Все отмерено, святой отец! Пора резать! (Достает ножницы, срывает платок с головы, распускает волосы.) Прошу!
Лоренцо (строго). Я — не цирюльник, Розалина! Есть монастырские правила. Пострижение возможно только после принятия обетов послушания, аскезы и безбрачия… Ты должна сменить мирское имя…
Розалина. Я согласна!.. Меняйте! Можно, я стану Марией или Иоанной?!
Лоренцо (удивленно). Так спешишь, как будто за тобой гонятся…
Звук подъехавшей кареты.
Розалина. А разве нет?… (Бросилась к окну). Это — они! Я прошу вас, святой отец, не отдавайте меня им.
Лоренцо. Напрасно беспокоишься. Я знаю семью Капулетти много лет. Они чтут духовенство. И здесь, в этих стенах, ты находишься под защитой самого Франциска Асизского! Под защитой Бога, наконец!
Розалина (в отчаянии). Что ж они раньше меня не защитили?! (Плача, принимает позу обороны, сжав ножницы, точно кинжал.)
Входят синьор и синьора Капулетти в сопровождении нескольких молодых сородичей.
Синьор Капулетти. Так я и думал: она здесь… (Делает жест молодым, те направляются к Розалине.)
Розалина. Не подходите! (Размахивает ножницами.) Убью вас, убью себя! Именем Святого Франциска… всех убью!
Лоренцо. Это — грех, дочь моя… Нельзя с этим именем убивать. (Вошедшим). Достопочтенные Капулетти! Думаю, вам излишне напоминать, что всякий, кто здесь находится, пользуется покровительством монашеского ордена…
Синьора Капулетти. Святой отец! Ваш орден уже попытался покровительствовать моей дочери Джульетте! По этой причине нами пролито достаточно слез. Думаю, вам пора отмаливать тот грех, а не совершать новый… Розалина, немедленно возвращайся домой!
Розалина. Я — не Розалина. Я теперь — Мария… Скажите им, брат Лоренцо! (В отчаянье отрезает себе несколько прядей). Я — Мария!
Синьора Капулетти. Прекрати, дурочка. Не уродуй себя! Твоя внешность тебе еще пригодится… (Лоренцо). Вот она — человеческая неблагодарность, святой отец… Берешь бедную родственницу… Сиротку… Кормишь, растишь, одеваешь…
Розалина. И раздеваешь… для особо важных гостей! Что ж вы об этом не вспомнили, синьора?
Синьора Капулетти. Какая гадость!.. Представляю, что она вам наговорила на исповеди, святой отец… Сколько лжи!
Лоренцо. Исповедь не для исповедника, синьора. Все слова произносят Богу, и только ОН отделяет зерна от плевел.
Синьора Капулетти. Но вы-то все слышите, и могли — бы хоть чуть-чуть делать поправки… Впрочем, думаю, и на святой исповеди эта выдумщица не все вам сказала… Не так ли, Розалина? (Розалина молчит). Конечно, не все… Видите, святой отец, исповедник для нас прежде всего мужчина, а женщина женщину способна понять и без слов… Поэтому, если бы вы оставили меня с моей племянницей наедине, мы бы быстро уладили эту неприятную ситуацию… (Лоренцо испытующе смотрит на Розалину.) Господи, не в язычество же я ее обращаю! Поговорим по-родственному, а потом пусть хоть наголо стрижется… Верно, Мария?
