ними – канонир Эрик, который, по-моему, стоил десяти баронов, вместе взятых, хотя и был природным плебеем. Ну и правильно. И я даже думал, что дам мужикам титулы и земли подарю, когда война закончится. Нечего полагаться на салонных вырожденцев! Опора трона – сильные, прах побери, и отважные мужчины, а не истерики, которые прижимают платочки к аристократическим носам, если где-то поблизости недостаточно благовонно запахло.
Кто бы мог подумать, что мои бароны, которые казались такими отчаянными правильными парнями дома, на настоящей войне так опустятся! В действительности вовсе не друзья они мне – просто вассалы. И ничтожества к тому же.
У меня был обоз со всем необходимым, были всадники, которым всегда есть чем кормить лошадей, потому что кругом травы до обалдения, и были пешие бойцы. Мы везли, кроме прочего, пушки, ядра и порох. И Алекс с Юджином говорили, что никто не подкрадётся незамеченным в такой местности: мы любой отряд увидим за пять – пять с половиной тысяч шагов и устроим им хорошую встречу, если что.
Но пока никто не попадался. Кругом была трава, трава, трава: по колено, а местами по грудь в траве. Для телег не очень удобно, но всадники всё-таки её прибивали, и обоз катился, хоть и не быстро. Маки цвели вокруг, яркие-яркие. Было жарко, но не чрезмерно. А в небе парили распластанные птицы, что-то внизу высматривали. Я понимаю, что каких-нибудь зверушек вроде зайцев, но всё равно мне не нравилось, как они смотрят сверху.
Будто они – шпионы здешних ведьмаков.
На самом деле я просто не очень хорошо спал этой ночью. Сначала привязался дохлый Жерар, будь он неладен, потом сны снились… не то чтобы очень страшные, но нелепые и беспокойные. Птицы. Всё время эти птицы. А ещё идол с кошачьей головой, который сперва смеялся, как пьяная девка, а потом заплакал.
Утром, ещё в городишке, я спросил у Бенедикта, что бы это могло значить, но он, каналья в балахоне, похоже, тоже меня предал. Залепетал, что птицы – это, мол, символ любви Божьей ко мне, потому что вестники Господа часто оборачиваются птахами небесными, а идол плакал, потому что язычеству тут конец придёт. Но я чуял, что всё это не то, неправда, – какие, прах побери, вестники, если это явные стервятники? – поэтому отослал его в обоз, а позвать приказал брата как-его-там, строптивого гада из Иерарховой свиты.
Строптивый-то он строптивый, и гад ещё тот, но в своём деле шарит хорошо. Когда он уложил труп, я как-то перестал особенно раздражаться. Честно говоря, я бы даже оставил его при своей особе, на всякий случай, но гадёныш зыркнул и ушёл. А я тогда подумал, что надо будет с ним потом поговорить. Не родился ещё на свет монах, который не любит деньги и положение. Женщины им запрещены – так чем же ещё отрываться? Пожрать, ясен пень, выпить и кого-нибудь построить. И проповеди.
Так вот, я позвал монашка, и он пришёл. Я даже подумал, что не такая уж у него и отвратительная рожа, в сущности. Он же монах, в конце концов, а не придворный кавалер. Ну да, крыса библиотечная. Ну и Бог с ним, с лица не воду пить. Лишь бы приносил пользу.
Но он тут же выдал:
– Что надо, принц?
Вот ничего себе, а? Ни тебе «здрасьте», ни тебе «ваше высочество». До предела обнаглел. Я ему чуть не врезал перчаткой между глаз, еле сдержался.
– Не смей грубить, – говорю. – Ты со своим принцем разговариваешь.
– Да? – отвечает. С отвратительной миной, просто-таки издевательской. – Удивительно. А я думал – с грабителем и убийцей с большой дороги.
И всё. И мне сразу захотелось приказать его выдрать вожжами, до крови, чтобы взвыл и взмолился. Я бы, может быть, так и сделал, если бы не знал, что гадёныш мнит себя подвижником и что легче его убить, чем добиться толку.
Командиры волкодавов на него уставились, как на вошь в бланманже. Ясно, им никто не доложил о ходячем трупе, а потому они поразились, что я этого монаха тут же не убил и им не приказал. Алекс его моментально сгрёб за грудки и радостно мне сказал:
– Ваше прекрасное высочество, позвольте, я ему шею сверну, чтобы соображал, с кем говорит?
А монах прищурился, злой, как крыса в крысоловке, и выпалил ему прямо в глаза:
– Давай, убей духовное лицо! Твою душу и так ждут в преисподней, палач!
Алекс бы его придушил, как Бог свят, такая у него была мина, но я его остановил всё-таки.
– Погоди, – сказал наставительно, – погоди, старина. Не спеши. Во-первых, он вправду монах, а во-вторых, он нам нужен. Не ты же молитвы, защищающие от Тех Самых, будешь читать, если что-то случится?
Тогда Алекс монаха отпустил, но спросил:
– А Бенедикт, ваше высочество?
Ничего я на это не ответил. Странное у меня было ощущение, даже и не выскажешь сразу. Как-то всё изменилось, сдвинулось с привычных мест. Я Бенедикта дома любил, доверял ему, исповедовался, советовался с ним – а здесь бы… ну на простого солдата его променял бы и не пожалел. А тощий монашек – вспомнил, братец Доминик! – конечно, злой, трепло, весь такой саркастический и всё в том же роде, но я ему почему-то верил больше. В смысле нечисти и нежити, да и вообще…
Хотя этот Доминик союзник был страшно ненадёжный. И человек просто отвратительный. Но я всё равно больше верил ему, чем Бенедикту. Сам не мог понять почему, и, уж во всяком случае, не сумел бы внятно объяснить Алексу – волкодаву, конечно, храброму и верному, но недалёкому. Поэтому просто сказал:
– Алекс, иди к солдатам. Иди, проверь, как порох грузят, не напился ли кто пьяным, все ли трофеи отнесли на корабли… ну, или ещё что-нибудь проверь. Иди-иди.
Он ушёл. Оглядывался несколько раз, будто поверить своим ушам не мог. А Доминик смотрел на меня и щурился. Тогда я ему сказал, как можно внушительнее, но милостиво:
– Прекрати беситься. Я тебя по делу позвал.
Доминик вцепился рукой во Всезрящее Око на шнурке – всё-таки гадкая привычка у некоторых монахов, по-моему, как будто Божий взор хотят закрыть – и сказал:
– С каких это пор у нас с тобой общие дела, принц?
Просто нравится ему меня злить!
– С каких это пор, – говорю, подчёркнуто спокойно, чтобы до него дошло, насколько я выше этих его трепыханий, – ты начал тыкать особам королевской крови?
– Мне наплевать, – говорит. – Я служу Господу, а не тебе. Ну
