Лучезарный опочил. А спустя час на голубятню слетела целая стая с метками побережья. Четырнадцать штук – а на побережье в любом тамошнем городке вряд ли нашлось бы больше двадцати царских голубей сразу.
– И все без писем? – спросил Орёл.
– Все без писем, мой царевич.
Я чуть на пол не сел. Это что ж должно было случиться, чтобы царёвых голубей выпустили без почты всех разом?! Там у них, на побережье, что, город сквозь землю провалился? Или огненный дождь хлынул? Чтобы успеть только выпустить, а письма написать и привязать не успеть…
Орёл рассмеялся, только, скорее, злобно, чем весело, и сказал:
– В тот день, когда Ветер и его пащенок прибыли во дворец, на наших землях творится какое-то нестерпимое зло! Вот это новость, Янтарь! Ты рассказал об этом братьям?
– Я ждал приказа царевича, – сказал Янтарь, гад, и поклонился, наверное, потому что зашуршал парчой.
– Хорошо, – сказал Орёл. – Расскажи. Всем – кроме Ветра. И с утра сообщи Лучезарному. Нут послала знамение с птицами. Ясное. Яснее некуда. Возьми, ты заслужил, – и бросил какую-то, я думаю, вещицу, потому что золото не звенело. Перстень, наверное.
О! У меня живот схватило от ужаса. Что это я подслушал!
Я дёрнул оттуда сломя голову, стараясь только не нашуметь. Слава Нут, слава всем добрым богам, перед тем как выскочить в большой покой, из которого расходились коридоры, приостановился и продышался – а то, думаю, заинтересуется кто-нибудь, с чего это евнухи носятся по ночному дворцу, как угорелые кошки. И дельно.
Стражник-человек меня чуть с ног не сшиб. И ухватил за локоть, так что едва руку не сломал.
– А ну, стой! – говорит. – Ты чего тут снуёшь? Вынюхиваешь?
Я вспомнил, как мне Ветер говорил, и дал меди течь сквозь кожу – и этот храбрый сразу отдёрнул свою поганую лапу. А я сделал надменный вид и сказал:
– Ты что, не видишь, что я – аглийе из свиты царевича Ветра?
– А на стороне царевича Орла что творишь? – спрашивает. Но гонору уже поменьше.
Ну и я снизил тон. Вроде сменил гнев на милость.
– Дорогу ищу, – говорю. Самые простые вещи говорю, чтобы можно было легко проверить. – Из женских покоев, госпожа посылала посмотреть, спит ли ребёнок. А я заблудился. Мы же тут недавно…
Шакал… ну, сокол, сокол!.. хохотнул, посмотрел на меня сверху вниз, но уже не пытался хватать руками. А я сказал как можно спесивее:
– Что ты на меня уставился, как на невидаль? Разве не знаешь, что у господина моего вся свита – демоны? Лучше проводил бы, а не стоял столбом. Вот-вот госпожа хватится.
Провожать меня он, положим, не пошёл, но дорогу показал и был учтив. И я добрался до покоев Ветра за пять минут. А там, в коридоре, который вёл к опочивальне, наткнулся на Керима.
Я торопился, но Керима всё равно был ужасно рад видеть. Я уже давно не беспокоился, что он шаман и неверный. Мне ни один мужчина столько добра не сделал, как Керим – и совершенно задаром, просто из личного удовольствия. Поэтому я ему сказал:
– Привет, Керим, возлюби тебя Нут! – поулыбался и хотел было бежать дальше, но он меня взял за плечо и повернул к себе. И не ухмылялся, как обычно.
– Привет, – говорит, – птенец. Вот кого я искал: тебя я искал. Ты сейчас ко мне пойдёшь и будешь делать то, что я тебе скажу, потому что ночь для этого дела стала очень хороша, и ты тоже для него хорош. Лучше тебя в свите царевича никого нет для этого.
– Да брось, Керим, – говорю. – Потом. У меня к царевичу важное слово, – но, ясно, не думаю дёргаться, потому что Керим никогда и ничего не делает просто так.
Хотя скажи мне такое кто-нибудь другой – наорал бы на него, не думая о последствиях. Нехорошо всё это как-то прозвучало.
А Керим погладил меня по щеке и подтолкнул в спину, к своей комнатушке на половине бойцов.
Я пошёл. Захожу к нему, а у него в чаше для благовоний горит целый костёр, и в комнате жарко и светло, как днём, даже без свечей. Пахнет какими-то травами и золой; надо думать, Керим колдовал и травы жёг.
Он меня к ложу подвёл и почти что силой усадил – надавил на плечи. Я сел, а он отвернулся и начал на маленьком столике что-то перекладывать. Позвякал чем-то, пошуршал – и повернулся ко мне с бутылкой в руках. Маленькая тёмная бутылка и, кажется, не стеклянная, а из какого-то полупрозрачного камня. По тому, как он её держал, показалась мне очень тяжёлой. Вместо пробки – резная собачья головка.
И Керим сказал:
– Ты, Одуванчик, протяни мне руку, вверх ладонью – и неподвижно её держи, не дёрни, не колыхни. Ты не бойся, дыши спокойно, тебе ни больно не будет, ни плохо не будет. Я буду царевичу гадать, а гадать я буду на тебе, потому что ты, Одуванчик, чистый отрок, который с женщиной страсть не делил.
– А влюбляться считается? – говорю.
Керим только ухмыльнулся.
– Нет, – ответил. – Если бы у кого другого, тогда надо было бы смотреть через огонь, мысли проверять, чистые мысли или грязные, но тебя, Одуванчик, я даже проверять не стану. Потому что, какие бы мысли у тебя ни были, страсть ты с женщиной всё равно не разделишь.
Грустно это, конечно, прозвучало, зато резонно. Я протянул Кериму руку – и он вытащил из бутылки пробку и налил мне прямо на ладонь какой-то жидкости, страшно холодной, густой, блестящей и совершенно чёрной вроде смолы, которой лодки смолят.
Я на Керима посмотрел вопросительно, а он бросил какой-то бурый комочек в светильник и говорит:
– Ты не на меня смотри, Одуванчик, ты в ладошку свою смотри. Ты туда смотри, в зеркальце это чёрное, а я в тебя смотреть буду – так мы с тобой и увидим дороги Судьбы: и прошлое, и грядущее. Смотри, смотри.
Бурая штучка загорелась и чудесно запахла… как бы сказать? Сладко, но не приторно, чуточку терпко, медово и пьяно вроде цветущего хмеля. Я посмотрел в это чёрное на своей ладони – и чернота вдруг как-то втянула мой взгляд в себя, я будто влетел туда, в это тёмное стекло. Малый миг это было очень страшно, а потом я стал видеть.
Я увидел море, только оно было не синим, а серым, вправду как отражение в чёрном зеркале. И по этому морю плыли корабли – не наши. Наверное, на таком приплыла Яблоня, а
