нестерпимых ликов нежити.
Конечно, я, добрый господин, им позволил. Я сказал, что готов избавить их от созерцания физиономий моих друзей – холопы порадовались и ретировались. Вот и ладно. Нечего людям путаться с чудовищами.
Устроив бойцов в новых покоях и кое-как устроившись сам, я впервые за прорву лет участвовал в Совете Лучезарного. Я стоял у его трона на коленях, слушал вполуха известные мне раньше его сановников новости – и чуял сквозь гераниевое масло, амбру, лавандовую настойку и пачули тяжёлый запах его тела.
Отец мой стар и болен, вот что, милая Нут.
И когда Смотритель Вестей Небесных сообщил, что голубь с северного побережья прилетел без письма, я пропустил его слова мимо ушей. Бывает. Странно, что драгоценного голубя государевой почты проворонили или случайно выпустили – но, может, он потерял послание?
Пришлют другое. Это пустяки. Вот здоровье государя – это серьёзно. Неужели никто из его лекарей не понимает, что старому сердцу тяжело биться, а печень заросла жиром и засорена изнутри? Я же не лекарь – это просто очевидно…
Для демона.
После Совета я разговаривал с Керимом.
– Ну, царевич, нельзя так говорить, не заглянув в суть, – сказал Керим со своей вечной ухмылочкой. – А в суть тут, во дворце, заглянуть тяжело, да и Лучезарного я не видел, а царевич хоть и видел, но он же не шаман и не лекарь, поэтому не может ничего сказать наверняка.
– Успокаиваешь меня? – спросил я.
– Да не то чтобы успокаивал, а просто я не видел Лучезарного, а его лекари на него смотрят каждый день и, уж наверное, видят суть – но никто же не мечется как оглашенный…
И тогда я ещё раз нарушил этикет, обычаи и даже писаный закон.
Я провёл Керима к жилым покоям отца потайными ходами, которыми пользовались тени, – от теней я о них и узнал. Ходы вели к спальне государя. В щель между гобеленами Керим смог посмотреть на Лучезарного, когда рабы снимали с него церемониальный костюм.
Керим смог. Я не стал. Я точно знал, что именно увижу.
Мы ушли оттуда очень тихо, а в моих покоях ещё долго молчали. Пока я не задал прямой вопрос:
– Его ведь ждут на том берегу, да?
Керим не ответил, но принёс свою торбочку, положил рядом со светильником и принялся играть с пламенем. Огонёк, сперва совсем крохотный, от его пальцев и каких-то трав, которые Керим бросал в чашу светильника щепотками, вдруг разгорелся и ударил вверх столбом – таким жарким, что я отступил. А Керим вздёрнул к локтям рукава, погрузил в пламя руки – и жёг прямо на своих ладонях чёрные сморщенные коренья, а потом растёр угли в пыль и высыпал пыль в чашку с холодным кавойе.
Чашку протянул мне. Она нагрелась с боков, где Керим прикоснулся к ней пальцами.
– Вот, если царевич уговорит Лучезарного это выпить, а после – пить каждый день по глоточку такое питьё, тогда уголья очистят его изнутри; они на хорошем огне сгорели. Ну а если не уговорит, тогда – что ж, тогда – как кости лягут у Матери Событий. Я царевичу погадаю.
– Погадай, – сказал я.
– Я сейчас гадать не могу, – сказал Керим, смахивая сухие стебельки обратно в торбочку. – Потому что как же можно гадать, когда дороги Судьбы ветвятся, как тропинки в степи, царевич сам видит. Выпьет Лучезарный угли в кавойе или, может быть, не выпьет – а если не выпьет, то что станет делать? И не прикажет ли Лучезарный, может быть, своему лекарю сжечь корни Утешения Печени и Радости Селезёнки – и потом не выпьет ли другие угли, которые сделает его лекарь? Вот когда дороги Судьбы немного сойдутся, тогда я и погадаю царевичу.
– Да, – сказал я. – Ты прав. Я подожду.
Керим собрал своё шаманское имущество и вышел, а я сидел и смотрел на чашку с кавойе. Нести её Светочу Справедливости было глупо; не нести было подло. Совершенно недаром мне накануне приснилось, что возчик бьёт хромого коня: Судьба разом захромала на обе ноги.
В конце концов, я взял чашку, накрыл её крышечкой и направился в покои Лучезарного.
В зале для аудиенций меня встретил Сумрак, Возлюбленный Советник, ровесник отца, выглядящий изрядно моложе: жилистый и тощий, с заострённым, как мордочка крысы, лицом, длинноносый. Борода у него росла плохо; жёсткие усы топорщились над бритым подбородком.
– Мне необходимо срочно поговорить с Лучезарным, – сказал я. – Сообщи обо мне, почтенный Сумрак, и да будет на тебе милость Нут.
Он улыбнулся, обнажив крупные, сточенные временем передние зубы – ещё больше напомнив умную чуткую крысу:
– Да разве я могу задерживать царевича? Разве прекрасный господин Непобедимый Ветер не знает, что его приказано пускать пред очи без доклада? Светоч Справедливости, со свойственной ему прозорливостью и мудростью, предположил, что царевич придёт пожелать ему доброго вечера…
Я кивнул, в душе изрядно удивившись, а Сумрак отступил с дороги, прижимая костлявые руки к сердцу и сгибаясь пополам.
А ведь госпожа Алмаз намекнула на аудиенции, что Сумрак был против моего возвращения, подумал я, идя через анфиладу покоев. И против ещё чего-то – возможно, моего титула наследника Гранатового Венца. Любопытно, отчего же он не попытался меня задержать?
У меня нет таланта интригана. Какая жалость. При дворе это важнее, чем талант полководца.
Двери в Розовый Зал, где пребывал Лучезарный, распахнулись, будто сами собой – тень выслуживается, подумал я, и тут же поправился: тень демонстрирует своё присутствие. Обозначает себя. Чтобы я не смел дёргаться. Элегантно предупредили.
Отец полулежал на широкой тахте, прикрытой бледно-розовым шёлком. Рядом с ним сидела очень юная наложница из Великих Песков, матово смуглая, утончённая и томная – Лучезарный поигрывал её обнажённой грудью небрежно и бесстрастно, как чётками. Евнух, тоже очень юный и очень смазливый, с болезненным девичьим личиком и перепуганными накрашенными глазами, шарахнулся от меня, прижался к стене и смотрел, как на явление из-за реки. Я грязно выбранился про себя и прикрыл глаза рукавом.
– Я спрашивал Возлюбленного Советника, можно ли мне посетить Лучезарного, – сказал я, полуотвернувшись и преклонив колено. – Он дал позволение от имени Лучезарного. Если Светоч Справедливости не позволял – я тут же покину покои. Я не смею смотреть на запретное.
– Я разрешил, – сказал отец, и я услышал шлепок по голому телу, писк и шелест плаща – девочку отослали прочь. Она и евнух покинули покои, не проходя мимо меня – через другую дверь, ведущую, как видно, на тёмную сторону. – Смотри, если хочешь.
Я поднял
