внутренний нравственный ублюдок, может так подло обратиться с нашей историей, с человеком, имя которого для поколений советских людей означает победу, порядок, власть, пусть даже и насилие, но величественное, пусть даже мрак, но грандиозный. Низведение к ничтожеству деятелей нашей истории (да и нынешнее руководство тоже не поднято) – это вражеский, элитарный, классово и национально чуждый выпад. Что же случилось с Лучниковым? – естественно удивляются товарищи. Цэрэушники, что ли, перекупили? Похерил он свою Идею Общей Судьбы?
Марлен Михайлович спокойно взял в руки увесистый «Курьер» (откровенно говоря, обожал он этот печатный орган, души в нем не чаял), быстро прошелестел страницами и сразу за огромным, во всю полосу, объявлением о предстоящем Антика-ралли нашел статью «Ничтожество».
– Я бы вам, братцы, хотел прочесть последний абзац. Вот, обратите внимание: «Сможет ли новая большая и сильная группа людей не раствориться…» Ну, дальше эта неумная метафора… «Но стать ферментом новых… мм… ммм… процессов?»
– Ну так что? – спросил Фатьян Иванович. – Дальше-то на боженьку выходит! Не зря крестик носит. Религиозник.
– Подожди, Фатьян Иванович, – отмахнулся от него Марлен Михайлович (от Фатьяна Ивановича можно было отмахнуться). – В этой фразе большой смысл, братцы.
Он как-то всегда был несколько стеснен в банном обращении к компании – официальное «товарищи» тут явно не годилось, а «ребята» сказать (или еще лучше «робяты») как-то язык не поворачивался. Поэтому вот и появилось на выручку спасительное «братцы», хотя и оно звучало как-то слегка неестественно и в компании не приживалось.
– Из этой фразы, братцы, я делаю совершенно определенный вывод, что Лучников ни на йоту не изменил свою позицию, а, напротив, готовится ко все более и более решительным действиям в рамках формируемого им и всей этой могущественной группой одноклассников Союза Общей Судьбы.
Вновь возникло скованное молчание: во-первых, видимо, далеко не все вникли в смысл сказанного, во-вторых, «Видное лицо»-то до сих пор не высказалось.
– Какого хуя? – развело тут руками «Видное лицо». (Красивое слово явно было произнесено для того, чтобы снять напряжение, напомнить всем банникам, что они в бане, что не на пленуме, не на совещании.) – Одного я, робяты, не возьму в толк: на что этот ебаный Лучников сам-то рассчитывает в этой своей Общей Судьбе? На что он рассчитывает, – щелчком отодвигается копия «Курьера», – с такими-то взглядами?
Цель была достигнута – все разулыбались. Какого, в самом деле, хуя? Ебаный дворянчик – обнаглел в пизду. Святыни наши марает – Революцию, Сталина… Да он в Венгрии был, ребята, в наших воинов из-под бочек стрелял. На какого хуя он рассчитывает в Советском Крыму?
– В том-то и дело, братцы, что он ни на что не рассчитывает, – сказал Марлен Михайлович. – Перевернутая внеклассовая психология. Иногда встаешь в тупик, истерический идеализм, еб вашу мать.
Ах, как не к месту и как неправильно была употреблена тут Марленом Михайловичем красивая экспрессия, этот сгусток народной энергии. Еще и еще раз Марлен Михайлович показал, что он не совсем свой, что он какой-то странно не свой в баньке.
– Позволь тебя спросить, Марлен Михайлович? – вдруг взял его за плечо Олег Степанов и яростно заглянул в глаза. Кузенков знал, что имеет уже право этот новичок и на «ты», и на «плечо», и даже на такое вот заглядывание в глаза. За истекшие недели Олег Степанов стал директором идеологического института и членом бюро горкома. – Позволь тебя спросить, – повторил Олег Степанов. – «Новая и сильная группа людей» – это, стало быть, население Крыма, влившееся в СССР?
– Да, вы поняли правильно. – Марлен Михайлович превозмочь себя не смог и руку степановскую движением плеча от себя удалил, хотя и понимал, что вот это-то как раз и неверно, и бестактно, и даже вредно, и «Видному лицу» такое высокомерие к новому любимчику вряд ли понравится.
– Значит, пятимиллионная пятая колонна диссидентщины? – От жгучих степановских глаз уже не отмахнешься. – Хочет изнутри нас взорвать ваш Лучников, как когда-то Тито хотел в Кремль въехать со своими гайдуками?
– Не нужно переворачивать сложнейшую проблему с ног на голову, – поморщился Кузенков. – Вы же неглупый человек, Степанов…
– Это вас ваша мама, Анна Марковна, научила так вилять? – любезно улыбаясь, спросил Степанов.
Вот оно. Неожиданно и хлестко под солнечное сплетение. Они всегда все обо мне знали. Всегда и все. И про бедную мою мамочку, которая лишний раз боится позвонить из Свердловска, как бы не засекли ее еле слышный акцент, и про всех родственников с той стороны. Ну что ж, надо принимать бой с открытым забралом.
– Моя мать, – сказал он, вставая и сбрасывая пушистое покрывало в кресло, то есть весь обнажаясь и слегка наклоняясь в сторону Степанова. – Моя мать Анна Макаровна Сыскина…
– Сискинд. – Степанов хихикнул, хотя и видно было, что струхнул, что дьявольски боится пощечины, потому что не ответит на нее, не знает, как ведут себя здесь в этих случаях. – Анна Марковна Сискинд… ну что же вы, Марлен Мих…
– Так вот, моя мать научила меня не вилять, а давать отпор зарвавшимся нахалам, даже и одержимым идеями черной сотни…
Бесстрашная рука была занесена, а постыдно дрогнувшая щека прикрылась локтем, то есть пощечина фактически состоялась, хотя, к счастью, и не совсем, ибо тут как раз и подоспел ленивый басок «Видного лица».
– Да пошли бы вы на хуй, робяты, – пробасило оно. – Взяли моду газетенки белогвардейские в бане читать… Да газетенками этими мозги себе ебать в пизду. Не дело, Олеша, не дело… – Мягкий, ласковый упрек в адрес Степанова, как будто бы это он принес «белогвардейскую» газету, а вовсе не Кузенков по просьбе самого же «Видного лица». – Да и ты, Марлуша… – Ласка в голосе вроде бы слегка поубавилась, но оставалась еще, конечно, оставалась. – Ты бы лучше следующий раз «Ходока» нам сюда принес, посмотрели бы на бабешек, сравнили бы с нашими…
«Ходоком» назывался русский вариант «Плейбоя», который издавался на Острове знаменитым Хью Хефнером не без участия компании «Курьера», разумеется, собственно говоря, именно Лучников и вывез из очередного московского путешествия словечко «ходок» как аналог «плейбоя». В свое время Марлен Михайлович, куратор Острова, имевший, стало быть, в сейфах у себя и это издание, притащил «Ходока» в финскую баню и вызвал дивный взрыв живительной жеребятины. Эх, журнальчик, вот журнальчик! Кабы можно было бы такое для внутреннего пользования, не для масс, конечно, народ отвлекать нельзя, но руководству такое вполне полезно.
Все тут расхохотались, очень довольные. Конфликт был сглажен, но все-таки состоялся, и это было очень важно – состоявшийся, но сглаженный конфликт давал бездну возможностей для размышлений и предположений.
Тут вдруг «Видное лицо» совершенно замкнулось, ушло в себя, встало и направилось
