годового дохода и остался при 400.000 долга, которым он обременил себя,
проталкиваясь между полумагнатов на правительственные высоты. Славный
ораторским искусством, он в кругу царей*можновладников занимал место Гомерова
Нестора, или, вернее, Улисса. Для слуха панов-доматоров —
259
Речи сладчайшие меда из уст его вещих лилися,
и всегда он предлагал свои услуги там, где надобно было действовать не СТОЛЬКО
СИЛОЮ, СКОЛЬКО хитростью, ПО собственным СЛО' вам его, non vi, sed consilio.
Теперь советовал панам воевать, но не сражаться с козаками. По его мнению,
медлительною проволочкой времени можно было достигнуть вернейшей победы и
прочнейшего мира
„К чему отваживаться на опасности'* (говорил он), „когда можно победить без
кровопролития? Только безумный запирает быстрый источник, когда бег его можно
отвести другим образом. Последуем лучше рассудку, нежели страсти. Воспоминания о
Желтоводском и Корсунском поражениях, мне кажется, должны удерживать нас от
стремления к новой беде, когда можно победить средствами мирными. Довольно будет
показывать готовность к войне. Этим одним можно уифотить волнение. Явим
бунтовщикам милость, дадим им опомниться, — и они пожелают вернуться к
прежнему долгу повиновения, так как будто содеянные ими преступления произошли
против их воли. А если дерзость* их будет так упорна, что они пренебрегут мирными
нашими предложениями, то любовь к родным и врожденная человеку необходимость
домашней жизни всё-таки заставят их войти в прежнее спокойное состояние **.
Так проповедывал панский оратор, соединявший красноречие Нестора с
хитроумием Улисса. К сожалению, речь его дошла до нас по книжному пересказу
современников. Но всё-таки в ней виден Кисель с его риторическим остроумием и
тупым взглядом на дело. Ответ на нее Вишневецкого, присутствовавшего на военном
совете, также пересказан по-книжному, но в нем сохранились черты ума и героизма
Байдича. Он возразил обольстителю доматорского слуха так:
„Я согласился бы с вами, господа, когда бы у козацкой сволочи было столько
совести, сколько дара красноречия у тех, которые только что передо мною говорили.
Неужели бунтовщики удовлетворятся нашими несчастиями и нашею кровью? Это
просто мечта, а не рассуждение. Начатое дело может кончиться только гибелью одного
из противников. Нам советуют вести войну без битвы. А если неприятель сам нападет
на нас? Уклоняться, говорят нам. Это значит: мужики будут теснить наше войско,
преграждать нам путь, не пускать наших лошадей на пастбища, отнимать запасы,
устрой-
260
.
вать засады, а мы будем терпеть, сложа руки, и марать бумагу в мирных
переговорах, а на Русской Земле будет литься шляхетская кровь Душа возмущается от
бесчестной мысли: из-за украинских берлог согласны отдать на разорение средину
королевства. Если хотите победить, то побеждайте смелостью. Надобно теперь ударить
ва Козаков, пока Ор и,а еще только переправляется через Днепр. От одной быстроты
зависит спокойствие Речи Поснолитои. Не давши битвы, и не думайте о мире.
Вспомните Переяслав, Кумейки, Старец Там вы побеждали врагов смелостью и
мужествомъ"... *)
Панское общество было не в силах соединиться ни в том, ни в другом воззрении.
Два Русина тянули созданное Поляками и псевдогосударство один за левую, а другой за
правую руку, в то самое время, когда третий Русин метил ему в сердце: триумвират, и
импровизированный судьбою, в виду триумвирата, придуманного сеймом. Но
представители Шляхетского Народа чуяли опасность раздельности своей в виду
неприятеля, и старались по крайней мере соединить боевые силы свои в одном пункте.
Киевский воевода Тишкович сделался посредником между двумя князьями.
Вишневецкому не нравилась та роль, которую Заславский позволял играть в своем
войске Самуилу Лащу. Он требовал, чтобы Заславский удалил от себя Лаща.
Заславский выказал в эгом случае строптивость, нападавшую иногда некстати и на его
православного дядюшку. Вишневецкий отплатил ему тем же, когда к нему явилась де
путай ия из гетманского лагеря. Наконец соединенные старания Тишковича, Остророга
и Александра Конецпольского привели двух i» полякующвх князей Русичей к тому, что
они расположили свои лагери один вблизи другого, над озером Човганским Камнем.
Здесь было получено известие, что неприятель овладел Константиновым. Оно
заставило Вишневецкого прекратить все споры **) с панским фельдмаршалом.
Пригодился теперь и вихреватый Лащ: его послали в нервом подъезде против Козаков с
1.500 человек.
Сентября 13 (3) панский лагерь двинулся на Корчовские Поля
*) Фту речь вкладывал в уста Вишневецкому и Костомаров. Но у него не спросила
критика: как мог Вишневецкий, в такой важный для него момент, называть поражение
Конецпольского йод Переяславом победою'? (См. т. I моей книги, стр. 165, примеч.).
Впрочем, она на о чем подобном у него не спрашивала, довольная тенденциею сказок
его.
**) „Umorzono wszystkie kondyoyew, сказали в обозном дневнике.
.
261
и расположился в полумиле от коммиссарского становища Киселя. Не доверяя
„Русину" и его „схизматикамъ", старались подставлять его под козацкую силу
отдельно,—тем больше что он хвалился своим ученичеством в походах великого
Жовковского и, проповедуя мир, выставлял себя воином неустрашимым.
Съестных припасов было у панов много *). Наилучший вол стоил 4 злотых, яловица
—2, баран —16 грошей, вепрь—12, гарнец пива—6, меду—16, кварта водки —20.
Много было в распоряжении панов овса и стоячего и скошенного, и в копах, а в
скирдах был большой запас даже трехлетнего хлеба. Но печеный хлеб составлял самый
дорогой продукт, потому что железо было повынуто из мельниц, да и то привозили
издалека „базарники".
Начало Пилявецкой войны (если можно ее назвать войною) не было ни пугающим
по обстоятельствам, ни трусливым по расположению духа в панском войске. Оно могло
бы пугать разве тех, которые собрали бы воедино а priori все элементы готовившейся
паники, как это можно сделать нам а posteriori. Злая судьба даже польстила панам, и
завлекла вперед успехами, если в этом не было военной хитрости со стороны козацкого
гетмана.
В Константинове засело тысяч пять Козаков. К городу было возможно приступить с
одной только стороны. Панский отряд, человек до 5.000, с 6-ю пушками, думал, что
козаки будут оборонять переправу через речку Пилявку в Россоловцах, в 2-х милях от
Константинова. Но переправа оставалась незанятою. Предводителем отряда был
Остророг, постоянный начальник авангарда: его-то, яко Латту, и хотел, как видно,
провести первым успехом Хмельницкий. Заняв переправу в Россоловцах, Остророг
сбил Козаков с других переправ, в Гирявке и Кузьмине, а потом пошел под
Константинов, где уже начали бой с козаками отряды Конецпольского и Лаща. К нему
присоединился и князь Вишневецкий. Охотников панов прибывало все больше и
больше. Козаки дрались мужественно и, повидимому, решились отстоять город. Но
наступившая ночь прекратила „пробу", панского оружия.
Заинтересованный успехами своего авангарда, Заславский двинулся всем лагерем
аа сю сторону речки Пилявки. Огромность его
*) В ответе на речь Киселя заставили Вишневецкого говорить о недостатке запасов
и т п., тогда как обозный дневник (неизвестный современным историкам) показывает
противное. На этом основании я исключил из речи Вишневецкого, очевидно
постороннюю, вставку.
262
табора и масса сопровождавшей панов челяди не дали ему перейти за
Россо.ювскуто переправу. Он провел ночь у Россоловцев. Но завзятые защитники
Константинова, очевидно, маня панов на невыгодные для них становища, не дождались
приступа, и 16 (6) сентября бежали из города. Кто не успел бежать, всех тех жолнеры
вырубили до ноги, но много ли погибло Козаков, неизвестно. „Страшное опустошение
города и языческая профанация костеловъ* (пишет участник избиения отсталых) „не
позволили никому щадить их. Не нашли мы ниодного целого распятия Christi Domini:
все были исколоты, изрублены, прострелены. А люди, как будто с того света,
полуживые, измученные тиранскими руками и голодом, встречали нас плачем,,
опираясь о стены. Это так раздражило войско, что оно было готово броситься в один
час па этих язычниковъ*.
В таком раздражении, подъезд Конецпольского наскочил на
2.000
козацкого подъезда и ударил на него так стремительно, что только
