Описание манихео-гностической парадигматики дается кратко и отчетливо:
«Гностицизм и манихейство являются взаимно дополняющими друг друга доктринами. Обе они исходят в своей основе из дуалистической картины мироустройства. Обе считают, что мир лежит во зле. Обе они заставляют уверовать в фундаментальную картину мира, описываемую одной формулой: мир, представляющий собой поле постоянной борьбы двух онтологически эквивалентных сил, олицетворяющих собой “добро” и “зло” (манихейство), пребывает во зле, является богооставленным (гностицизм).
Исходя из общей картины мира, манихейство и гностицизм при этом дают разные ответы на вопрос: как должен себя вести в подобном мире человек? Гностическая традиция, не видя путей избавления от зла, предлагает путь мироотречности, недеяния, неучастия и т. д., вплоть до современных вариантов разного рода системного эскапизма. В то же время манихейская традиция, усматривающая причину именно такого устройства мира в деятельности и противоборстве сил “добра” и сил “зла”, предлагает олицетворяющим добро “нашим” объединиться против представляющих силы зла “чужих” и принять участие в последней космической битве “добра” и “зла”, победа в которой коренным образом изменит и преобразует мир.
Общность базовой картины мира позволяет этим двум концепциям легко замещать друг друга в пределах индивидуального сознания».
Так и качается российская история от гностической парадигмы к манихейской и обратно, от стремления уклоняться от всякой созидательной общественной деятельности к бешеной жажде отыскать и уничтожить врагов своего счастья.
Таким образом, подытоживает А. Музыкантский, первым шагом к успешной модернизации должна сделаться социокультурная реформация, которая сформировала бы и закрепила в культуре новую систему ценностных координат, сформулировала бы цивилизационную мироустроительную целевую идею. Однако самые тщательные поиски не позволили мне найти в упомянутых главах даже намека на практические пути ни к этой реформации, ни к этой идее. Ну а поскольку первейшая функция психики заключается в построении наименее мучительной картины мира, то я, отдавая должное смелости и масштабности мышления И. Яковенко, подожду более убедительных доказательств его правоты, включая какие-то практические приложения его теории. А покуда я предпочитаю объяснять чувства и поступки наших современников не властью дум давно истлевших предков, но событиями нашей собственной жизни, обобщениями нашего собственного жизненного опыта.
Метания от принципиального отвержения всякой борьбы к бешеным поискам врага, на котором можно было бы сорвать свою обиду, и обратно к полной капитуляции – это же типичное поведение отчаявшегося человека. И единственная терапия от подобного отчаяния – терапия успехами. Хотя бы небольшими. Хотя бы воображаемыми. Хотя бы не собственными, а успехами тех, с кем униженный и оскорбленный эмоционально себя отождествляет, – вплоть до любимой футбольной команды. Или тем более успехами его страны, эмоциональное слияние с которой являет собою главную крышу его экзистенциальной защиты.
Но что делать, если в исцелении нуждается именно страна? К счастью, сплошь больным многомиллионный народ не бывает никогда. Всегда остается множество личностей и даже целых социальных групп, исполненных верой в свое дело и готовностью творить подвиги во имя своей коллективной мечты, – такие группы я ради простоты и наглядности называю аристократическими. Аристократических натур полным-полно среди учителей, врачей, библиотекарей, инженеров, ученых, военных, спортсменов – их-то энтузиазмом и следует врачевать социальную безнадежность, гасить метания от полной апатии до ненависти к каким-то враждебным чужакам. Если бы кто-то сумел организовать Аристократическую партию, в нее бы вошла числом целая Финляндия. Совокупные устремления этой партии и составили бы тщетно взыскуемую национальную идею.
Однако практические меры осуществления лозунга «Ставка на аристократов» обсуждать бесполезно, покуда власть и народ не осознали жизненную важность этого класса. А поскольку этого не происходит, я позволю себе закончить словами из моей старой статьи «Национальная идея – формирование национальной аристократии» («Октябрь». 2007. № 8).
Если смотреть с точки зрения вечности, между властью, аристократией и простым народом нет никаких непримиримых противоречий – они все нуждаются друг в друге, не могут обойтись друг без друга. Медный всадник, попирающий маленького человека, – конечно, необыкновенно мощный образ (и Мережковский полностью одобрял такую ситуацию: герой и не должен считаться с плебсом). Но обратим внимание: Медный всадник еще и гениальное произведение искусства, к которому со всего света тянутся туристы. И потомки бедного Евгения из Читы и Самары считают делом чести сфотографироваться у каменной волны его постамента…
Ибо и у власти, и у аристократии, и у рядового человека есть один общий могущественный враг – скука, ощущение ничтожности и бессмысленности существования. И Медный всадник не только требует жертв – он еще и открывает гению путь к бессмертию, а жизнь обычного человека наполняет смыслом и красотой. Государство, аристократия и простой народ перед зданием Сената протягивают друг другу руку.
Когда же они протянут друг другу руку не в символической, но в простой российской реальности?
Которую всегда находили же достойной воспевания наши классики!
Работа над ошибками
Как следует писать учебники литературы, чтобы они не были скучными? Во-первых, сам автор не должен быть скучным человеком. Это условие необходимое, хотя и недостаточное. Во-вторых, автор должен обладать художественным даром, ибо, как любила повторять Лия Михайловна Предтеченская, создавшая курс мировой художественной культуры, учебное пособие, посвященное искусству, само должно быть произведением искусства. То есть должно порождать чувство восхищения.
Которое почти несовместимо с рациональным интересом к той или иной, связанной с произведением искусства информацией. Делиться любовью к чему-то и делиться знаниями об этом же самом – две вещи почти несовместные. Невозможно любоваться собором и одновременно выслушивать, какова его высота, конструкция аркбутанов и из каких кирпичей он сложен. Невозможно сохранить очарование красавицей, одновременно разглядывая ее рентгеновский снимок. Сначала нужно пробудить любовь, и лишь потом эта любовь сможет пробудить интерес к знанию о предмете любви. А может, наоборот, сделать это знание отталкивающим, ибо мы никогда не бываем влюблены в реальный предмет, но лишь в собственный образ этого предмета, в собственную фантазию о предмете – идет ли речь о стране, о человеке или о книге.
Так ли уж мы хотим знать анатомическое устройство любимой женщины? В своем «Романе с простатитом» я постарался с предельной откровенностью показать, насколько это может быть мучительно. Конкретные сведения о боготворимом существе иногда могут показаться просто кощунственными: «…на вес // Кумир ты ценишь Бельведерский…»
В старой психиатрии существовал даже специальный термин для одной из важных разновидностей невроза навязчивых состояний – «хульные мысли»: а как бы выглядела святая в бане, святой в сортире, а что, если бы во время богослужения со священника свалились штаны?..
Литературоведение, требующее всюду высматривать идеологию, структуру, социальные типы, если даже и не способно довести до подобного невроза, то убить главное, для чего существует искусство – эстетическое наслаждение, – способно вполне.
Поэтому, я думаю, тексты, ставящие целью очаровать ученика, и тексты, ставящие целью сообщить ему что-то, должны быть разделены – одна сухая цифра в художественном произведении (а учебник литературы должен быть художественным произведением!) способна иссушить целый абзац.
Все, что я здесь пишу, вовсе не результат отвлеченных размышлений, но результат личного, порою горького опыта. Воодушевленный Л. М. Предтеченской, я в свое время написал цикл эссе о Вольтере и Руссо, о Свифте, Байроне, Пушкине, Гоголе, Лермонтове. Практически все они были опубликованы в разных толстых журналах, а затем изданы отдельной книжкой «Диалоги о мировой художественной культуре» (МИОО, 2003). И что же мне по прошествии почти десяти лет представляется в этой книге правильным, а что неправильным?
Правильной мне и сейчас представляется интонация личной взволнованности – если даже она мне не удалась, намерение, во всяком случае, было верным. Однако попытки попутно сообщать какие-нибудь годы жизни классика сейчас меня просто коробят – это нужно делать пусть на соседних, но иных страницах. Другая ошибка – эссе написаны так, словно их читатель уже прочел воспеваемого автора и остался если уж не пылким, то, во всяком случае, заинтересованным его почитателем, и нам остается лишь потолковать о каких-то глубинах. Хотя на самом деле обращаться к глубинам и тонкостям – это уже вторая задача, а первая – пробудить аппетит к чтению.
