— Возвращайся поскорей, Никита! — голос Брускова сразу упал. — Мне нужно с тобой поговорить...
— Хорошо, хорошо... Сейчас...
Он скоро вернулся и сел на стул возле гамака Брускова.
— Может быть, отложим, Мишук? Тебе нужен покой...
— Нет, нет... Мне совсем хорошо... Слушай, Никита... Я поступил очень дурно... Прости меня... как начальник и как товарищ...
— Не надо говорить об этом, Мишук, — мягко сказал Мареев. — Успеем...
— Нет, надо, Никита... Я много думал... Я уже давно не сплю... Я понял: это было похоже на бегство... Оставить вас — значит внести деморализацию, повлиять на вашу стойкость, на ваше мужество... Это было проявлением высшей степени эгоизма, почти предательством. Как я мог так упасть?!
— Ну, не волнуйся, Мишук, дорогой мой... Это уже все в прошлом, далеком прошлом... Забудем...
— Если бы можно было забыть, Никита!.. А расход, кислорода, вызванный моим поступком!
Он глухо застонал, закрыв глаза, точно испытывая непереносимую физическую боль.
— Да будет тебе, Мишук! Ну, о чем говорить! Я запрещаю тебе касаться этих вопросов. Они сданы в архив, вычеркнуты из памяти...
— Хорошо, Никита... Перейдем к другому. Я хочу тебе кое-что предложить... Нам нужно продержаться как можно дольше. Удастся ли — неизвестно, но зачем рисковать всем, если один из нас может спастись наверняка и тем самым сохранить для остальных некоторое количество кислорода?
Лицо Мареева делалось все более серьезным. Он кивнул головой и сказал:
— Понимаю... Торпеда?!. Я думал об этом... Но ты продолжай, продолжай...
— Ты думал о торпеде? — удивился Брусков. — Почему же ты не хочешь использовать ее?
— Видишь ли, Мишук... во-первых, я хотел воспользоваться ею лишь в самом крайнем случае, когда мы дошли бы до предела. Ты ведь понимаешь, восемьсот шестьдесят четыре метра! Это не шутка! На такой риск можно итти, когда выбора уже нет... когда здесь ждет... верный конец... Во-вторых, кто должен быть первым? Кого нужно первым спасти? Конечно, ребенка, Володю! Не правда ли?
Брусков молча кивнул головой.
— Ну, вот, — продолжал Мареев, — его-то и страшнее всего отправлять одного.
— Зачем же одного? — оживленно спросил Брусков, приподнимаясь на локте.
— Для двух человек на трое-четверо суток торпеда не сможет взять кислорода... Торпедный резервуар...
— Пустяки, Никита... дорогой мой! — с возрастающим оживлением прервал Мареева Брусков. — Четыре часа работы — и мы из большого пустого баллона сделаем маленький дополнительный резервуар, и вот тебе двойной запас кислорода.
— Но ты забываешь ничтожный объем торпеды. Где поместить даже маленький баллон? А двойной запас продовольствия, воды?..
— К чорту продовольствие! — размахивал здоровой рукой Брусков. — Можно и поголодать! Эка важность! Минимальный, голодный запас пищи и воды, а впереди — жизнь!
Мареев задумался.
— Имей к тому же в виду, — продолжал доказывать Брусков, — насколько увеличатся шансы для остающих ся! С остатками кислорода два человека смогут протянуть вдвое больше времени!
Становилось заметно труднее дышать. Опять знакомое удушье, недостаток воздуха, который приходится ловить судорожными глотками.
— Надо подумать, Михаил, — медленно покачал головой Мареев. — Во многом ты, кажется, прав...
— Решай скорее, Никита, — с побледневшими щеками проговорил Брусков, опуская голову на подушку. — Чем скорее, тем лучше...
Основное заключалось в том, что после неожиданного расхода, вызванного последними событиями, запасы кислорода достигли именно того предела, о котором говорил Мареев. Брусков был прав. Чем больше думал Мареев, тем сильнее склонялся к его предложению. Откладывать дальше — значило ухудшать положение и отправляющихся в торпеде и остающихся в снаряде. Особенно последних: отправлять торпеду нужно с полным запасом кислорода, иначе теряется смысл всей операции — спасти хотя бы часть экспедиции. Тогда остающиеся обречены. Нужно спешить, пока есть чем делиться. По крайней мере Володя и Михаил будут спасены...
Лицо Мареева потемнело, скулы заострились. Да, да!.. Конечно, Михаил! Это ясно... Он имеет больше права на спасение, чем кто-либо другой из взрослых. Даже больше, чем женщина. Он ведь болен, слаб... Мареев сжал зубы, желваки заиграли под скулами. «Дети и женщины — первыми в шлюпку»! А больной? Он ведь не выдержит. Он не перенесет мучительного ожидания помощи с поверхности. А Нина? Она сильна, здорова, — подумал Мареев. Он провел рукой по лбу. Да... Володя и Михаил!.. Конечно, Володя и Михаил! И никто другой... Не Володя и Нина, а Володя и Михаил... Тут уж ничего не поделаешь!
Мареев задыхался. Он несколько раз пытался пройтись по каюте, но должен был возвращаться к стулу и садиться. Давно уже проснулись Малевская и Володя и разговаривали с значительно окрепшим Брусковым. Они вяло закончили свой несложный туалет и приготовились к позднему завтраку. Завтракали медленно и апатично. Брусков хотел было пойти к столу, но его не пустили, и он остался в гамаке.
Все тяжелее становилось на душе Мареева. Он не мог заставить себя объявить о своем решении.
Перед обедом Малевская переменила повязку на руке Брускова. Его шутливое, бодрое настроение оживило Малевскую, но заставило еще больше сомкнуться линию бровей Мареева.
— Какой ты молодец, Михаил! — говорила Малевская, заканчивая перевязку. — До ужина полежи, а потом и встать можно.
— Я много потерял крови? — спросил Брусков.
— Пустяки! Не больше стакана.
Малевская собиралась лечь и отдохнуть после этой, ставшей чрезвычайно утомительной, работы, когда Мареев позвал ее и Володю к столу. В кратких словах он объяснил им положение и сообщил о выводах, к которым пришли они с Брусковым во время утренней беседы.
— Двое должны и могут отправиться в торпеде на поверхность, — глухо говорил он, выводя карандашом замысловатые завитушки на клочке бумаги. — Это очень опасно, но облегчит положение остающихся: можно будет дольше продержаться в ожидании помощи с поверхности.
Малевская, еще больше побледнев, растерянно смотрела то на Мареева, то на Брускова.
— Как же так? — проговорила она с усилием. — Я думала, мы все вместе...
— Это было бы неразумно, Нина, — ответил Мареев.
— Кто же? — упавшим голосом спросила Малевская. — Кто должен отправиться?
— Володя и Михаил.
Два возгласа — радости и возмущения — одновременно прозвучали из разных углов каюты.
— Правда? — с просиявшим лицом вскрикнула Малевская.
— Как? — закричал Брусков, резко поднявшись в гамаке и чуть не вывалившись из него. — Я?!
Красные пятна покрыли его лицо, большие уши вспыхнули.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
