И снова перед Бернардино ожила пустая стена, и он, глядя, как разворачивается у него на глазах только что описанная сестрой Бьянкой сцена, понимал, что такое счастье неизбежно влечет за собой смерть: казалось, над этой счастливой парой уже витает злой рок, как это и привиделось ему во сне нынче ночью. Вся радость их встречи и воссоединения вскоре должна была померкнуть, обратившись в смерть и отчаяние, как это произошло и с его собственной любовью к Симонетте ди Саронно. Бернардино уже понимал, что Конану и Урсуле не суждено быть вместе, и весь дрожал, испытывая мучительные сожаления, когда видел, как эти двое преклоняют колена перед знаменитыми христианскими святынями.
— Они вознесли молитву Всевышнему в храме Петра и Павла, — продолжала между тем аббатиса, — а затем отправились в Кельн, чтобы совершить паломничество по святым местам. Но варвары гунны, осадившие этот город, встревожились, узнав об их приезде, ибо понимали: если такое количество прекрасных странниц поселится здесь хотя бы на время, то девушки вскоре могут повыходить замуж и обратить в истинную веру своих мужей, а тогда вся эта местность станет христианской. И гунны напали на беззащитных пилигримов, расстреливая безоружных людей из смертоносных луков. Первым упал к ногам Урсулы принц Конан, пронзенный стрелой. А затем варвары, точно стая волков, набросились на нежных и прекрасных девственниц, и все одиннадцать тысяч белых агнцев были ими зверски убиты!
А перед глазами Бернардино проплывали сцены этого страшного избиения, которое тихим голосом описывала ему сестра Бьянка. Но тщетно искал он среди павших Урсулу, хоть и был уверен, что она непременно должна там оказаться. И на его вопрос о том, какая же судьба выпала святой, аббатиса ответила:
— Урсула во время этой страшной резни держалась на редкость храбро и мужественно. Ее красота и смелость сияли так ярко, что даже варвары ее пощадили, так что она оказалась единственной живой среди великого множества павших. Гунны схватили ее и отвели к своему царю, и он был настолько потрясен красотой и стойкостью девушки, что тут же предложил ей стать его женой. Разумеется, Урсула отказалась и сделала это с таким презрением и суровостью, что царь схватил лежавший рядом лук и одну за другой выпустил ей прямо в сердце три стрелы. Принцесса умерла мгновенно. Но впоследствии оказалось, что и Урсула, и ее одиннадцать тысяч девственниц все же победили смерть! Они стали известны всему миру благодаря своему мученичеству, а сама Урсула, утратив земную корону, обрела венец небесный. Она по-прежнему является святой заступницей для всех тех, кто гибнет от стрел, хотя в наши времена, боюсь, их стало даже слишком много. — И монахиня умолкла, явно рассчитывая, что Бернардино задумается над ее словами.
А художник, стиснув кулаки, пытался сопротивляться благочестивой морали этой истории и особенно ее «счастливой» концовке, завершившей неизбежную мученическую смерть несчастных девушек. До чего же он был глуп, надеясь, что Урсула могла выжить во время этой бойни! Ведь ее конец изображен на многочисленных фресках, которые можно видеть чуть ли не в каждой христианской часовне. И тут он вдруг вспомнил о Симонетте и о том, какое мужество та проявила не в бою, а в повседневной жизни. Как же гордо она держалась, когда заставила себя прийти к нему! Она, знатная дама, готова была любым способом заработать хоть какие-то деньги, чтобы спасти свой дом. А как стойко Симонетта держалась в церкви, когда все прихожане дружно ее осудили! Как она смогла, глядя прямо на него, отослать его прочь, когда все на свете, кроме законов святой церкви, казалось, требовало, чтобы они были вместе! Бернардино вспомнил, как Симонетта рассказывала ему, что пытается охотиться с луком, день за днем оттачивая меткость стрельбы, а в качестве мишени представляет себе тех испанцев, которые застрелили ее мужа. Знала ли она историю святой Урсулы? Молилась ли ей, главной защитнице от вражеских стрел? И, думая об этом, Бернардино одел Урсулу в белое с золотом платье и пурпурно-красный плащ. Волосы святой были скручены на затылке в тугой узел, но выпавшие из растрепавшихся кос золотисто-рыжие локоны лежали на щеках, красиво обрамляя нежное личико. Увлеченный работой, Бернардино не заметил, как сестра Бьянка ушла, и еще долго трудился после этого, и в итоге у святой Урсулы в одной руке оказался пучок стрел, а в другой — пальмовый лист. Его быстрая кисть также заставила святую устремить взор на странного краснокрылого ангела, порхавшего на расположенной ниже фреске. А под конец Бернардино нарисовал страшную стрелу с зазубренным наконечником, торчавшую из груди Урсулы. Глаза святой девственницы под тяжелыми веками, свойственными жительницам Ломбардии, продолжали смотреть спокойно, даже безмятежно, несмотря на то что пронзившая ее стрела должна была причинять ей невыносимые страдания, и она так склонилась над маленьким Илией, словно, умирая, понимала: будущее в детях. Затем, смешав белую и золотистую краски, художник водрузил на голову Урсулы райский венец — корону из тончайшей, словно лучики света, филиграни, украшенную геральдической лилией, а также изящными золотыми и серебряными кольцами. Интересно, думал он, а смогла бы Симонетта проявить подобное мужество во время такого сражения жизни со смертью? Его вдруг охватило ощущение нарастающей темноты, казалось, прямо на него опускается ночная тьма, уже окутавшая все вокруг, и он никак не мог стряхнуть с себя это ощущение. И тогда он слез со своего «насеста» и, неловко преклонив колена, опустился на холодный каменный пол. Впервые за долгие годы Бернардино начал молиться, запинаясь, с трудом вспоминая слова молитвы, борясь с непривычными интонациями. Он ни к кому конкретно не обращался — ни к одному из святых, ни к Святой Троице — Богу Отцу, Богу Сыну или Богу Святому Духу. Он просто истово молился, прося высшие силы, чтобы день, который мог бы потребовать от его Симонетты столь страшных мучений и испытаний, никогда не наступил.
ГЛАВА 34
ДЕРЕВО РЕБЕККИ
По настоянию Симонетты Манодората с сыновьями остались на вилле Кастелло. Она очень хотела, чтобы они чувствовали себя как дома, и, пользуясь вновь обретенным богатством, постаралась украсить их комнаты всевозможными испанскими вещицами, прежде всего кастильскими, какие только сумела найти в Павии, Комо и Лоди, разыскивая их на всех рынках и ярмарках, куда ездила продавать свой ликер «Амаретто». Манодората ни разу не заговорил с ней о Ребекке, и Симонетта ни слова о ней не спросила, сразу догадавшись — в тот злополучный день, когда он снова вернулся в Кастелло, — что Ребекки больше нет. Иафет был слишком мал, чтобы это понимать, и каждый день спрашивал, где мама, но его легко было утешить лакомством или лаской. Но старший из мальчиков, Илия, стал молчаливым и замкнутым, по ночам начал писать в постель, а потом просыпался с пронзительным криком и весь в жару. Симонетта видела, что Манодората слишком убит горем, чтобы утешать и развлекать маленьких сыновей, так что эту задачу она взяла на себя. Теперь она спала с ними в одной постели, чтобы Илия, проснувшись ночью, мог сразу найти ее руку и снова уснуть, так и не поняв в полусне, что это не его мать, не Ребекка.
