Читаем без скачивания Огненная река - Виктория Угрюмова

Они вышагнули из распахнувшихся ворот пространства, за которыми Барнаба успел разглядеть диковинного вида мост, уходящий в никуда. Они выпрыгнули прямо в гущу сражения, и оно на миг замерло, прежде чем закипеть с удвоенной силой.

Их было шестеро, таких разных и непохожих, таких родных и знакомых. И не было такой силы, которая сейчас могла остановить этих шестерых, пришедших из запредельности одной только волей неистовой своей любви. Разве какая-то армия может сравниться с вечностью и смертью?

Талисенна Элама, лучший воин аллоброгов, заступил дорогу хассасинам, преграждая им путь к Барнабе. Они еще не поняли, с кем имеют дело, и попытались атаковать его одновременно. Через несколько секунд они, хрипя, лежали в сочной траве. И последнее, что им запомнилось в этой жизни, – изумленное лицо толстяка. Гораздо более изумленное, чем может быть у человека, чудом избежавшего смерти...

А высокий рыцарь в серебряных доспехах врубился в толпу врагов. Двое огромных волков, седых, мощных, невиданных доселе на Имане, прыгали на горло коням, валя их одним страшным ударом. А затем алые волчьи пасти нависали над помертвевшими лицами всадников, и все заканчивалось – быстро и красиво. Так, как и привыкли «возлюбленные Смерти».

Смешливый, изящный красавец в строгом, изысканном наряде, неуместном на поле брани, вступил в поединок сразу с четырьмя унгараттами и как-то незаметно уложил их всех, покончив с ними одинаковыми ударами. Когда он отыскал себе следующих противников, те попятились, но бежать им было некуда...

Маленький альв с обнаженным кинжальчиком подрезал сухожилия тем скакунам, которые оказывались в опасной близости от него. Он был такой крошечный, такой смешной и мохнатый – почему же не подходили к нему близко закованные в железо рыцари, почему старались обойти стороной его сородича, которого он явно защищал, закрывая своим телом?

А Катарман Керсеб, размахивая камнем Шанги, наступал и наступал на бледную как смерть женщину с двумя мечами. И плевать ему было, что она богиня. Он слишком ненавидел ее и имел слишком серьезные шансы уничтожить виновницу своего поражения и недавнего позора. Он оттеснил ее к такому месту, где сбились в плотную кучу два или три десятка сражающихся, и Каэ не могла никуда податься. Позади и по сторонам кипело яростное сражение, а впереди сверкал клинок, который она отразить не могла. Непобедимый приготовился к последнему, блестящему удару и был изумлен, когда его меч натолкнулся на секиру.

Откуда он возник, этот исполин в черных доспехах, разрубленных на груди чьим-то страшным ударом? Могучий чужак, не похожий ни на одного из рыцарей Иманы. Спокойный и величественный. Громадная секира, перышком летавшая в его могучих руках, рассекала воздух с ревом, который свидетельствовал о ее непомерной тяжести. Побледневший унгаратт подумал, что статуя атлета Арескои, стоящая во дворе главного замка и изображающая идеал унгараттов, выглядела бы жалким заморышем на фоне этого великана.

Гигант легко размахнулся и всадил лезвие секиры в покрытое стальной броней правое плечо Непобедимого. Страшное оружие пробило панцирь, вонзилось в ключицу и сокрушило кости. Катарман Керсеб дико закричал, и изо рта у него струёй хлынула темная, густая кровь. Вторым ударом черный исполин снес ему голову.

Стальной шлем, украшенный соколиными крыльями, покатился со своим страшным содержимым в сторону ручья и был поглощен, моментально покрасневшей в этом месте водой.

Кажется, в эту секунду стало стихать сражение...

В тот солнечный, ясный день один из младших жрецов, имевших обыкновение ходить в священную рощу Салмакиды, чтобы отдать дань уважения спутникам Кахатанны, примчался оттуда с невероятным сообщением. Он-де лично видел, как замерцали и растворились в воздухе статуи Эйи и Габии, Джангарая и Ловалонги, Воршуда и Бордонкая.

Не желая возникновения ненужных слухов, Нингишзида отправился сам посмотреть на беспокойные памятники, исполненный уверенности в том, что они окажутся на месте. Он уже раздумывал над тем, какие причины могли толкнуть милого и кроткого жреца, всегда нравившегося ему своей рассудительностью и порядочностью, сочинить такую небылицу, а также пытался измыслить соответствующее этому проступку наказание – не слишком строгое и вместе с тем внушительное. Он был настолько поглощен собственными мыслями, что не сразу заметил, что уже переходит ручей. Только тут верховный жрец Истины начал озираться в поисках статуй, но их действительно не оказалось на привычных местах. Ни одной. И даже памятничек Воршуду, стоявший по другую сторону ручья, отсутствовал.

Страшная мысль потрясла его: неужели зло стало таким могущественным, что кто-то осмелился кощунственно отнестись к святыне, которую сама Ингатейя Сангасойя почитала больше, нежели свой собственный храм. Похищение или уничтожение статуй было бы страшным ударом для нее, и жрец начал сходить с ума от горя. Он даже не подозревал, какой огромной трагедией это может быть для него самого.

Он в растерянности топтался на месте, надеясь на чудо, и чудо свершилось. Нингишзида увидел, как прозрачный воздух сгустился в нескольких местах, уплотнился, потемнел – и вот уже все они на месте, все шестеро, словно и не девались никуда. Только, странное дело, шапочка у Воршуда сдвинута на правое ухо, а не на левое и ворот на рубашке у Джангарая расстегнут до конца, словно ему стало жарко. И шерсть на боку Габии, каменная шерсть, испачкана чем-то похожим на кровь.

Но в Храме Истины случаются и не такие вещи поэтому счастливый тем, что все хорошо закончилось, жрец постоял еще немного среди вернувшихся статуй и отправился к правителю, работать.

Он сам никому не стал рассказывать об этом загадочном происшествии и с младшего жреца взял клятву хранить молчание вплоть до возвращения Ингатейя Сангасойи, так что эта история осталась неизвестной.

Но если бы верховный жрец Храма Истины мог в ту минуту попасть во дворец к Джоу Лахаталу, то он застал бы там следующую сцену.

... Арескои нервно ходит по тронному залу, а Джоу Лахатал и га-Мавет встревоженно следят за ним.

– Никуда она не денется, – говорит Бог Смерти. – Ну подумай сам, кто мог осмелиться украсть у тебя Ущербную Луну? У тебя?!

– Но ее же нет!

– Постой, успокойся. Вспомни, где ты ее оставлял в последний раз.

Рыжий бог – воин в шлеме из черепа дракона, Победитель Гандарвы – смотрит на своего брата таким взглядом, что ему становится не по себе.

– Ты же знаешь, что я ее нигде не оставляю, – раздельно произносит он. – Если это шутки Мелькарта, то я прямо сейчас отправлюсь в его логово и все там разнесу в клочки!

Он весь кипит и клокочет не столько от ярости, сколько от невыносимого горя. Сегодня исчезла бесследно его гордость, его самая ценная вещь – секира убитого им Бордонкая, Ущербная Луна. Арескои только теперь понимает, что значит для него память об исполине гемерте, назвавшем его братом в свой смертный час.

Джоу Лахатал, расстроенный не меньше самого Бога Войны, пытается успокоить его, придумывая все новые и новые объяснения случившемуся. А Арескои мечется в поисках пропавшего своего сокровища, бледный, несчастный, будто потерял возлюбленную, а не оружие. Так рыскает по лесу взбешенный хищник, у которого охотники украли детенышей, и горе тому, кто встретится на его пути.

Поэтому все буквально теряют дар речи, когда Ущербная Луна обнаруживается прямо на ступеньках трона, мимо которых они проходили десятки раз. Джоу Лахаталу нужно было бы переступать через нее, спускаясь или поднимаясь. Га-Мавет, только недавно сидевший здесь, должен был сидеть прямо на ней. И немыслимо, чтобы поглощенные поисками этого оружия боги его не заметили.

Победитель Гандарвы порывисто бросается к своей секире, и зеленые глаза его с вертикальными зрачками как-то подозрительно блестят. Внезапно он становится крайне озабоченным, но немного иначе, чем до этой минуты, и принимается разглядывать свое оружие.

– Ею только что сражались, – произносит он наконец в ответ на недоумевающий взгляд братьев.

– Кто мог сражаться Ущербной Луной? – недоверчиво качает головой Джоу Лахатал.

– Я знаю только одного человека, способного на это, – произносит га-Мавет, – но ведь это немыслимо.

– То, что он сделал со мной, тоже немыслимо, – отрывисто говорит Арескои.

Он прижимает секиру к себе, словно боится вновь утратить ее, на этот раз навсегда.

Рукоять еще хранит тепло других ладоней...

Магнус осторожно вынул осколок камня Шанги из ледяной руки обезглавленного Катармана Керсеба и тщательно завернул его в несколько слоев материи. Затем зачерпнул влажной глины прямо со дна ручья и облепил ею полученный сверток. У него вышел коричневато-красный комок размером с небольшое яблоко. И Магнус положил его на солнце – сохнуть. А сам уселся рядом, не сводя взгляда со своего гончарного изделия.