есть. К подобным блюдам нужна привычка, как к борщу или гречке. Даже в Средней Азии, откуда родом это блюдо, раньше его кидали в супы, а сейчас это чаще не самостоятельное блюдо, а закуска под пенное.
Если бы можно было долго хранить обычный творог… Вспомнила! Дед рассказывал мне, что в его молодости, когда не было холодильников, творог сушили в печи, раскладывали в крынки и заливали маслом. В таком виде он мог храниться несколько месяцев. Если делать все правильно — перекладывать просушенный творог еще горячим в стерильную посуду и заливать прогретым, но не перекипяченным маслом, закрывать провощеным пергаментом наподобие консервы то, возможно, и храниться будет и дольше, особенно если в леднике. Надо попробовать. И, может быть, на него найдутся покупатели.
— Поставим на завтра овсяную кашу на молоке, — решила я. — Готовьте, чтобы на всех хватило, и господам, и людям.
Как раз к утру стомится в остывающей печи.
— Остальное пока в ледник. Сливки снимем на сметану и масло, из остального сделаем творог.
Если сушеный заливать маслом, то и обезжиренный подойдет.
— Стеша, завтра с утра, как коров подоишь, сходи к своим. Матушке своей скажи, что в доме еще один покойник, посидеть бы надо.
— Как прикажете, барыня.
— И с подругами поговори, нужна скотница и горничная.
Дом огромный, две девчонки со всем не справятся, даже если я буду помогать им с утра до ночи.
— По змейке в день, как и вам.
Хорошо, что удалось продать Медведеву свечи и договориться о новой партии. Плохо, что в ближайшее время других источников дохода не предвидится.
Да, и еще надо купить еды в деревне, хоть пару кур. Не медвежатиной единой.
Это пусть сделает Акулька. Пришлось и ее подробно проинструктировать и выделить денег.
Заодно и проверю, насколько честна грамотная дочка дьякона. А что я буду делать, если выяснится, что она меня обманывает, — решу завтра.
Все завтра. А сейчас до спальни бы доползти.
Однако отложить все дела и разговоры на завтра снова не получилось. Выйдя из кухни, я столкнулась с землемером. Он поклонился.
— Искал вас попрощаться, Глафира Андреевна. Заключение исправнику оставил, он обещал вам передать. Так что работа моя здесь закончилась.
— Куда ж вы на ночь глядя, да пешком? — оторопела я.
— Иван Михайлович по доброте душевной согласился подкинуть меня до почтовой станции. А там, глядишь, и лошадка какая найдется. А не найдется, так заночую.
— Зачем же вам платить за ночлег на станции, когда можно остаться бесплатно?
— Погостил я у вас, пора и честь знать, — замотал он головой. Но быстрый взгляд в сторону комнаты Савелия выдал его с головой.
— Покойник в доме вас… смущает? — прямо спросила я.
Землемер кивнул.
Что ж, у всех свои предрассудки. Так что пришлось мне сбегать за деньгами, чтобы расплатиться — и не забыть добавить сверху «благодарность за усердие». Иван Михайлович от оплаты отказался, заявив, что раз он приехал по официальному делу, то и платить мне не за что.
— А Марья Алексеевна? — не поверила я.
— Кирилл Аркадьевич заявил, что поскольку несчастный случай произошел по его недогляду, то и ответственность на нем.
Я кисло улыбнулась.
— Как вам будет угодно.
Гордость требовала немедленно пойти к исправнику и закатить скандал — дескать, мне не нужны его подачки, а доктора вызывала я. Практичность подсказывала, что исправник живет и столуется в моем доме. Да, в законах прописана постойная повинность — я обязана принимать его. Или полк солдат, если вдруг им необходимо будет разместиться на моих землях. Однако никакой компенсации закон не оговаривал.
Практичность победила. Мне еще Савелия хоронить.
Простившись с доктором, я наконец могла пойти спать. Оставалась самая малость — одолеть лестницу. Признаться, меня подмывало просто сесть на ступеньку и отключиться так, но не поймут.
Поднималась медленно, почти как Марья Алексеевна совсем недавно. Разве что не задыхалась и не шаркала. Я-то была здорова. Так что к распахнутым дверям гостиной я подошла совершенно бесшумно.
Стрельцов сидел у стола, ссутулившись над какими-то бумагами, и одной этой позы — при его-то обычно прямой спине — хватило, чтобы внутри что-то сжалось. Он словно согнулся под невидимой ношей, и казалось, будто она вот-вот раздавит его.
Исправник потер переносицу, провел пальцем по бумаге жестом полуграмотного крестьянина, кое-как разбирающего буквы. Откинулся на спинку стула и закрыл лицо ладонями, с нажимом проводя ими сверху вниз.
Столько безнадежной усталости было во всем его облике, что мне захотелось обнять его, взъерошить волосы — интересно, какие они на ощупь? — и увести отдыхать. Похоже, не одну меня сегодняшний день укатал почти вусмерть.
Я тряхнула головой, как будто это могло выбить из нее нелепые желания, осторожно спустилась на несколько ступенек и нарочно оступилась. Правда, равновесие потеряла по-настоящему, так что и взвизгнула без фальши, и в перила вцепилась всерьез. Стрельцов вырос надо мной почти мгновенно, подхватил под руку.
— Глафира Андреевна? Все хорошо?
— Да, — процедила я, злясь на саму себя. Охота мне было щадить его самолюбие, он-то мое явно не щадит! Да и не привиделось ли мне — сейчас исправник выглядел прямым и уверенным, как всегда. — Оступилась, — зачем-то пояснила я вполне очевидное. — Спасибо, что поймали.
— Не стоит, — улыбнулся он. — Чем вы намерены занять вечер?
— Здоровым сном. И вам от души советую поступить точно так же. Сегодня у всех был трудный день.
— Благодарю за заботу. Но перед тем, как мы разойдемся по своим комнатам — хотите изучить протокол осмотра тела?
Я вздохнула.
— Там есть что-то заслуживающее внимания?
Продираться через врачебный почерк и заковыристые термины не хотелось совершенно. Но вместо ответа Стрельцов собрал со стола бумаги и всунул их мне в руки.
Впрочем, почему «вместо»? Вполне себе очевидный ответ.
Почерк у Ивана Михайловича оказался вполне разборчивым — совсем не такой, как у врачей нашего времени. И формулировки не походили на канцелярско-протокольные. «При первоначальном осмотре тела покойного Савелия Никитича Кузьмина, мужеска пола, обнаружено…»
Дальше шло подробнейшее описание позы тела и положения конечностей, лежащих рядом предметов (злополучной колоды), со следами крови и прилипшими волосами, одежды и ее состояния вплоть до целости всех пуговиц и пыли на обуви, хотя мне всегда казалось, что такие вещи — дело Стрельцова.
«На затылке рана овальной формы с истечением крови и мозгового вещества…»
Следует
