победителем.
— Не буду стращать вас судебными тяжбами и долговой ямой. — Он снова улыбнулся и повторил: — Я же не зверь какой. Давайте мы сейчас с вами еще раз все посчитаем да, раз вы сами себе хозяйка, договор подпишем, честный. Банки нынче займы под пятнадцать-двадцать процентов дают, ну да я человек нежадный, пусть пятнадцать. Будете мне, скажем, по триста отрубов в месяц выплачивать. При скромном прожитии это возможно.
Исправник смотрел на меня. В глазах мелькнуло что-то, что-то живое. Челюсти на миг стиснулись, сжались кулаки.
— При скромном прожитии на триста отрубов год можно в столице провести, — заметил Нелидов. — А вы хотите столько каждый месяц
— Это вы загнули, Сергей Семенович, — протянул Кошкин. — На триста отрубов в столице — это уже не скромное, это нищенское прожитие.
Нелидов вспыхнул. Стрельцов подался вперед… и снова выпрямился. Лицо его перестало что-либо выражать, а в глазах загорелся огонек интереса. «Посмотрим, что ты будешь делать», — будто бы говорил мне этот взгляд. И где-то на дне его застыл вопрос: «Кто ты? Правда ли все это или лишь игра?».
Голос Кошкина продолжал звучать, вязкий, будто патока, и от этого голоса меня замутило, будто я в самом деле переела сладкого.
— Лет за восемь этак и выплатите все, с процентами. Только, конечно, тогда уж ни гостей, ни ученых бесед… Да и, боюсь, ни женихов, при таком-то приданом. А там и старой девой недолго остаться.
Он произнес это с таким видом, будто сам вот-вот прослезится.
— Вот такой я вариант и предлагаю. По-честному. А там… кто знает. — Он развел руками, изображая покорность судьбе. — Может, сердце ваше смягчится и поймете вы, что одного доброго слова вашего было бы достаточно, чтобы все эти дрязги развеялись как дым. И жили бы вы как за каменной стеной, и род ваш продолжился бы на своей земле, а не был бы вынужден ее на части распродавать для уплаты долгов. Может, этот должок и вовсе вашим приданым бы записался.
Опомнившись, я опустила глаза. Глупо было придумывать какой-то двойной смысл во взгляде Стрельцова. И глупо было ждать помощи. Я — не дева в беде, а исправник — не благородный рыцарь, прискакавший меня спасать от дракона. Он — другой дракон, возможно, еще более опасный, и его интересует только то, достойный ли я соперник. Да и у первого дракона вместо пламени — долговые расписки, их на копье не насадишь.
«Стальной клинок», — вспомнился мне горячий шепот. Нет. Я не стальной клинок. У клинка нет собственной воли, он лишь исполняет то, что велит ему рука, которая его держит. Я — человек. Я — женщина.
Я — учительница биологии, в конце концов. А учительница биологии знает, что даже у самого живучего паразита есть уязвимое место. Нужно лишь найти его.
Я распрямила плечи. Натянула на лицо светскую улыбку, ту самую, что так бесила меня на лице Стрельцова.
— Вы правы, Захар Харитонович. Пятнадцать тысяч отрубов — очень серьезная сумма. И я ценю ваше стремление к… цивилизованному решению.
Я говорила негромко, но так, что каждое слово было отчетливо слышно.
— Однако я не вижу в доме ни… — Я взяла верхний листок — Отрезов хатайского шелка. Ни цыбика с чаем.
Эти цыбики просто-таки почкованием размножаются, три года назад в записях Савелия, теперь вот — у Кошкина, и, судя по дате расписки, это уже другой.
— Ни новых инструментов, ни свежего ремонта. — Я повела рукой, указывая на выцветшие обои на стенах. — Ничего, что могло бы объяснить, куда делась столь… вызывающая сумма. Развейте мое недоумение.
Лицо Кошкина на миг превратилось в маску, а потом улыбка стала еще шире.
— Ах, Глафира Андреевна, Глафира Андреевна! — Он покачал головой с видом глубокого, почти отеческого сожаления. — Вот об этом я и толковал на похоронах вашей тетушки. Да вы ведь меня и слушать не стали!
Он развел руками, будто сокрушаясь моей глупости.
— Говорил я вам, хозяйство, конторские книги — дело не по девичьему уму. С непривычки голова кругом пойти может. Помощь свою предлагал, чай, не чужие. Я бы вам все разобрал да по полочкам разложил. А вы? Предпочли положиться на… Сергея Семеновича. У которого, не в обиду будь сказано, молоко на губах не обсохло! Кто ж теперь виноват, что он не углядел, куда делись товары да деньги? Или углядел, да вам не сказал?
— Как вы… — Варенька вспыхнула и осеклась, вспомнив, что барышне не подобает влезать в деловые разговоры.
Нелидов побелел, начал подниматься.
— Сергей Семенович! — одернула его я. — Держите себя в руках! Оскорбление как лекарство, действует, только когда принято.
— Прошу прощения, Глафира Андреевна, — выдавил он с видимым усилием.
— Так что, милостивая государыня, ваше недоумение мне вдвойне обидно, — не унимался Кошкин. — Я ведь вас предостерегал. А теперь, выходит, я же и виноват, что вы моих советов слушать не стали?
— Вы правы, Захар Харитонович, — кивнула я.
Нелидов побелел еще сильнее, на лице Стрельцова промелькнуло изумление.
— У вас действительно куда больше опыта в подобных делах, — сказала я так же спокойно. — И наверняка ваши приходные и расходные книги находятся в куда большем порядке, чем мои. Так сделайте милость, покажите мне их. Разложите глупой барышне по полочкам, когда и какие именно товары были отгружены в усадьбу, чтобы я могла спросить с Савелия.
Улыбка сползла с лица Кошкина.
— Вы говорили, что он сбежал.
— Он нашелся. Кирилл Аркадьевич знает, где он.
А в каком виде нашелся — пока неважно. Хорошо, что расширившиеся глаза Вареньки можно списать на удивление неожиданной новостью, а мужчины умеют держать лицо. Разве что плечи Нелидова расслабились, когда он понял, что я его ни в чем не подозреваю, а оценивающий взгляд Стрельцова зажегся огнем интереса, будто он наблюдал за увлекательнейшей карточной партией. Я продолжала:
— Покажите, сколько денег вы передали тетушке и когда, чтобы я могла взыскать их с нерадивого управляющего и вернуть вам. Если вы правда хотите мне помочь — это будет самое убедительное доказательство ваших добрых намерений.
— Вы забываетесь, Глафира Андреевна. — Из голоса Кошкина исчезла патока. Передо мной сидел настоящий Кошкин — холодный и расчетливый делец. — Мои учетные книги — моя личная тайна. Ваши отношения с управляющим, бывшим или нынешним
